Тут зашипели уже на Линденера. Про совместную операцию с англичанами в Иране знали все, но осуждать решения партии решались немногие.
Фима прибавил звука, и голос Левитана, заполнив палатку, перебил зарождающийся спор. Линденер слушать сводку не стал, подхватил папиросы и вышел. Фима почему-то пошёл за ним. Было уже темно, но огонёк папиросы привел его к соседу по койке без ошибки.
– Ты еврей? – спросил Фима.
– Хуже, – ответил тот, выпуская дым, – немец.
Фима кивнул, он понял, хотя национализм был новым для советского человека понятием. Фиме было восемнадцать. Линденеру, наверное, тоже. Они родились в Советском Союзе в атмосфере интернационала. Ощущать его можно было по-разному, но общая линия партии была ясна: дружба народов. Да что говорить! Советский Союз был непобедим именно потому, что состоял из более чем ста национальностей. Страна равенства и братства, страна победившего социализма, где советские немцы воевали на фронтах против фашистских захватчиков в первых рядах...
…А потом всё как-то незаметно изменилось. Пролетарская солидарность перестала доминировать в сводках. Фима ещё на пароходе разговорился с группой советских немцев-солдат, их отзывали с фронтов и отсылали в тыл на восток. Ребята оказались в большинстве своём родом из Энгельса, но были и выходцы из украинских немецких деревень. Они ехали на восток, переживая и не понимая, что происходит. Никто из них не хотел оставлять свои части.
– Ты из Энгельса? – спросил Фима Линденера. На украинского крестьянина тот не походил, по виду он был городским, а значит, скорее всего, был именно из Энгельса, столицы республики немцев Поволжья.
– Нет. Я из Москвы.
Земляки, подумал Фима, но выдыхаемый собеседником дым будто провел между ними разделительную черту, они были разными.
– Ещё мой дед был офицером, – сказал тот. – Потом отец. Он перешёл на сторону Красной Армии в семнадцатом. В общем, к военному делу в моей семье всегда относились как к искусству, а тут…
В голосе парня зазвенела обида и настоящая боль. Фима пожалел, что никогда не курил: ему показалось, что, закури он сейчас папиросу, мог бы разделить эту боль. Она была взрослая, эта боль: не за себя, не за невкусный ужин или натёртую портянкой ногу. У Линденера болела душа, и болела за целую страну. На следующей затяжке Фима разглядел в глазах напротив немного лишнего блеска. Неужели слёзы?
Фима встал, смущать Линденера ему не хотелось. В семье у Кастеров, совершенно не военной, не любили неудобных ситуаций, папа считал их непродуктивными, а мама говорила, что всегда приятнее разойтись «по любви».
– Ну, я пошёл. Ты мне потом ещё расскажешь? Про отца и про деда?
Фиме хотелось верить, что в ответ парень кивнул, может, так оно и было, а может, и нет, но Фиме было пора. Это было какое-то непонятное чувство. Они с Линденером, еврей и немец, призывник и потомственный военный, будто разделили между собой некий секретный план или сценарий. Тёплая ночь, первые звёзды, тихо гудящие последними разговорами палатки, завтра-послезавтра очередной, последний, марш-бросок на Коканд, а сейчас Фима должен уйти.
Он не помнил как вернулся к себе, как вырубил радио и устроился на лежанке. Сон отключил его мгновенно. Сновидений не было, был сразу сигнал побудки, будто Фима только лёг и уже вставать... и сразу понял, что что-то не так: соседняя постель, та, на которой должен был спать Линденер, так и оставалась заправленной. Самого курсанта видно не было.
***
– Красноармеец Антошкин! Красноармеец Кастер! К замполиту роты!
День прошёл в поисках и допросах, в основном тягали курсантов, но после комсомольского собрания кто-то наверняка донёс про вечерний разговор, и к замполиту затребовали соседей по палатке.
Женя Антошкин был хорошим парнем, с ним Фима не раз пересекался на занятиях ещё Харькове. Тот быстро бегал и хорошо колол штыком. Линденера они знали плохо, как и всех курсантов, это здесь, в Ташкенте, их поселили вместе, не особо беспокоясь о том, кто где спит.
– Слышь, Жень, – Фима почти не открывал рта, стараясь говорить как можно тише, хотя их вряд ли могли услышать, они стояли вдоль стены на улице, а за дверью, в помещении, шёл настоящий скандал: распинали воентехника.
– Угу, – так же тихо ответил Антошкин, приглашая к продолжению разговора.
– А Линденер-то на дезертира не похож…
– Угу.
– Может, он на фронт рванул?
– Может.
– Через Красноводск. Помнишь? Там толпы переселенцев, неразбериха, документы ни у кого не спрашивают.