– Так то по пути на восток не спрашивают...
Дверь отворилась, и на улицу выбежала заплаканная женщина, жена воентехника. Её трудно было с кем-то перепутать, из всего комсостава с семьями, она была единственной тяжёлой, ждала ребёнка.
За ней вышел супруг, раскрасневшийся и взъерошенный. Тряхнув головой и кратко ругнувшись под нос, от отправился за женой в сторону основного здания аэродрома, где были расквартированы семейные пары.
Дверь снова захлопнулась, внутри помещения продолжился скандал, а снаружи – разговор красноармейцев.
– Через Кара-Кум просто так не пройдёшь, – сказал Антошкин. Фима согласился. Пустыню они проезжали на поезде и бывало часами не встречали ни души.
– А отсюда на Ашхабад караваны не ходят?
– Какие ещё караваны, Кастер?
Фима уже и сам понял, что сглупил – восток, конечно, полностью перевернул его представление о мире, но на волшебные сказки с верблюдами и коврами-самолетами всё же не тянул.
– Красноармеец Антошкин! Красноармеец Кастер! К замполиту роты!
Получилось так, что вызов «на ковёр», которого Фима ещё недавно так боялся, избавил его от неловкости.
– Красноармеец Кастер! – замполит не мог не заметить на лице Фимы облегчённой улыбки. – Почему не доложили о пораженческих настроениях курсанта Линденера?!
– О чём? – Фима так удивился, что даже открыл рот.
– Прекратить! – лоб немолодого замполита покрылся испариной. Несколько человек в военной форме без погон, сидевшие вдоль стен, подняли головы, отвлекаясь от полевых планшетов. В их глазах блеснул металл. Фима вытянулся по стойке смирно и уставился в одну точку, выбрав целью трещину на штукатурке за спиной замполита.
– Обсуждал или не обсуждал курсант Линденер в вашем присутствии, Кастер, поражения Красной Армии?
– Так точно, обсуждал.
– Так почему вы не доложили о пораженческих настроениях курсанта Линденера?!
Фима на секунду оторвался от трещины и глянул на замполита. Тот смотрел в упор. Этот вопрос требовал ответа, но Фима всё равно не понимал, что отвечать.
– Мы не говорили о пораженческих настроениях. Мы говорили о поражениях на фронтах. О которых пишут в газетах и объявляют по радио в сводках Информбюро.
– Молчать! – взревел замполит, а сидящие у стены товарищи громко заскрипели карандашами по бумаге.
– Красноармеец Кастер получает строгий выговор с занесением в личное дело. Красноармеец Антошкин! Почему не доложили о пораженческих разговорах курсанта Линденера?
– Виноват, товарищ замполит, это было моей ошибкой.
– Красноармеец Антошкин получает замечание. Свободны!
Женя развернулся на каблуках и шагнул к двери, а Фима так и стоял, не зная что дальше делать.
– Оба! Свободны оба! – замполит, казалось, сделался ещё злее.
Фима вылетел со странного допроса, как пробка из бутылки, практически одновременно с Антошкиным. Дверь громыхнула за их спиной тяжёлым замком, разговор за ней возобновился на повышенных тонах, но Фима теперь думал только о строгаче.
– Не говори никому, Антошкин.
– О том, что ты дурак?
Фима вскинулся: – Сам дурак, я про строгач.
– А я про язык твой длинный. Тяжело тебе было сказать «Виноват»?
– Тяжело. Какая за мной вина?
– Быть тебе штатским, Кастер. Истинное значения этого слова в советской армии – это личная подпись под объяснением в любви любому старшему по званию – «ты начальник, я дурак», – на этом держится вся армейская дисциплина. В армии нет места правоте. Подумай об этом.
Думать не хотелось. Фима и так понимал, что Антошкин прав. Что ж, осталось сделать выводы.
***
На следующее утро училище погрузилось в эшелоны и отправилось во временный пункт конечного назначения, ещё дальше от фронта. Уяснив, что честно о войне говорить опасно, о ней перестали говорить вообще. Линденера не вспоминали. Забыли и про строгий выговор Кастера, вероятно, списав оба события на естественные потери от переезда из Харькова в Коканд, где курсантов и красноармейцев ждали занятия по освоению военной профессии. А перед важностью этой задачи отступало многое.
Осень-зима 1941-го
«Красноармеец Кастер! Вы подавали рапорт
с просьбой отправить вас на фронт для
борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.
Решено удовлетворить вашу просьбу»
.
– А что? Будем радистами, этому нас научили.
– И кормят на фронте неплохо.
Разговор происходил в процессе сборов. Ложка, котелок, безопасная бритва… Вместе с Фимой на фронт провожали из роты связи ещё человек двадцать красноармейцев.