Колька, видимо, понял, что к другу лучше больше не приставать, не в таком тот состоянии, и отошёл. А Фима нырнул под колючее одеяло и отвернулся. Пережить потерю – это значит, прожить дольше того, что потеряно. Фима проживёт дольше. Фима выспится и проснётся взрослым кадровым радистом советской армии. Спать.
***
Выехали затемно и остановились как только расcвело.
– Что это мы встали? Рано, вроде, – удивился Фима, раструсив Андросова, задремавшего у него на плече.
Двери вагона отъехали в сторону, открывая глазам непривычное зрелище. Пейзаж, целиком состоящий из нескольких оттенков белого в дрожащем воздухе зимнего восхода. Из вагонов хлынули волны сосредоточенных новобранцев, но не по нужде, как обычно, а устремляясь вперед с определенной целью.
– Аральское море, – зевнул Андросов.
– И что?
– Ну… соль. Помнишь?
В руках у новобранцев действительно болтались какие-то тряпки.
– Видишь? Мешки.
– И зачем им эта соль?
– Поглядим. Они местные, может, у них так принято, – Андросов повозился на плече у Фимы и снова задышал глубоко, а Фима наблюдал как тёмные фигурки сначала удалялись от поезда, а потом сосредоточенно загребали и скалывали, сказывали и загребали… Потом они тащили свою ношу назад, кто на плече, кто волоком, это действо было самым странным из всех, что Фиме доводилось видеть. Бесформенные мешки, связанные и сшитые из чего попало, топорщились и сопротивлялись. Были там и галифе с завязанными штанинами, и гимнастёрки с заштопанной горловиной...
– Ну и ну, – только и мог сказать он, наблюдая за тем, как серьёзные мужики затаскивали свои трофеи в вагон и пристраивали в качестве лежаков и сидений. Может, и правда, на таких сидеть теплее?
О холоде Фима думал теперь постоянно. В вагоне становилось всё неуютнее, товарняк шёл на север и одновременно навстречу декабрю, то есть как ни крути, а впереди их ждала холодная зима. Здесь, в вагоне, прижимаясь друг ко другу и к волшебным мешкам соли, они держались, но что будет дальше?
То, что было дальше оказалось намного проще. Через сутки товарняк прибыл на большую станцию, где его встречали на платформе. «Соль! Соль! У кого соль?» – гудела толпа. В обмен предлагали тёплые вещи, – носки, рукавицы, – и еду. Настоящую. Сыр, масло, колбасу.
Радисты Харьковского Лётного наблюдали за этим обменом, как за вселенским обманом, сглатывая слюну.
– А я откуда знал?! – сердился на себя Андросов, поколачивая стенки вагона. – Я же не местный. Сейчас бы ел колбасу, дурак!
Фима тоже сердился на свою несообразительность, но молча. Он не столько голодал, сколько мёрз, хотя от колбасы бы тоже не отказался.
– Ничего. Скоро фронт, – подбодрил он друга. – Там будет легче. На фронт работает вся страна.
Они давно говорили стандартными фразами советского Информбюро, не замечая и не задумываясь, воспринимая их всерьёз просто потому, что это помогало.
Вот и сейчас помогло. Особенно в сочетание с тем, что поезд тронулся, оставляя позади ажиотаж обмена.
***
– Всё. Приехали. Ночуете здесь. Дальше своим ходом.
Под словом «здесь» подразумевался Старый Оскол, где их товарняк был расформирован. Радистов разместили в небольших деревянных домиках. О том, что находилось в них раньше, судить было трудно. На хлева они не походили, на жилые помещения – тоже. Возможно, это были товарные склады, переоборудованные с войной в очередной тыловой перевалочный пункт.
После ужина молодежь высыпала во двор на перекур. Фима тоже вышел, ведь перекуры были не столько возможностью затянуться махоркой, сколько – обменяться информацией подальше от чужих ушей.
– На Тим пойдём, – долетел до него напряжённый шёпот.
– Тим разрушен, говорят. По нему «катюшами» били без разбору. Немцев выбили, но там теперь не закрепиться.
– Значит дальше пойдём, но точно в сторону Тима, я разговор слышал...
Скрипнула дверь, и в полосе света показалась фигура в офицерской форме. Красноармейцы как по команде закашлялись и заговорили о забористом местном табаке.
Фима стоял немного в стороне, возле конской привязи. Лошадей он не боялся, а стоявшие рядом и вовсе вызывали жалость. Под тяжёлыми армейскими сёдлами они смотрелись изнурёнными клячами. Головы́ они не подняли при нём ни разу, будто спали. Может, и на самом деле спали, но когда подошедший офицер потрепал одну из них по холке, в ответ та всё же мотнула гривой и храпнула.
– Есть закурить? – спросил офицер у Фимы.
– Не курю, но у ребят, я думаю, найдётся.