В газетах писали, что мы перемалываем живую силу
противника. На самом деле, мы перемалывали самих себя.
Е.С.Кастер
Зимние деревенские ночи, холодные и злые. Светлые, благодаря огню пушек и миномётов. Растревоженные сигналами ракет.
Несколько месяцев этой зимы смешались для Фимы в одно сплошное пятно мороза и жара, хруста веток и снега, обагрённого кровью боевых ночей, бесконечно долгих, и коротких дневных перерывов на отдых.
Восемьдесят седьмая стрелковая дивизия выбивала немцев из оккупированных деревень без помощи танков и артиллерии. Предполагалось подойти к каждой такой деревне незамеченными под покровом темноты и выдавить врага живой силой. Такова была стратегия. Но, поскольку она была неизменной, противник готовился к атакам загодя, подсвечивая небо сигнальными огнями. Оттого ночи средней полосы России становились белыми.
– Откуда рукавицы?
День близился к закату, пехота готовилась к очередной ночной атаке, в избе шумели. Молодой лейтенант, не забывший ещё выправки военного училища, показывал новеньким приёмы штыкового боя. Фима смотрел на него без интереса, до штыков на линии соприкосновения не доходило, а вот рукавицы сослуживца вызвали в нём настоящую зависть. Фима мёрз. Пальцы на руках и ногах теряли чувствительность.
– Ты где их взял-то?
– В избе одной, на лежанке печной сушились.
– Украл, что ли?
– Почему сразу «украл»? Я им свои перчатки взамен оставил. Мне нужнее.
Фима поступил бы так же, как бы гадко это ни звучало. На войне всё было иначе. Что-то происходило с нормами морали. Они менялись. Даже естественное желание любого человека протянуть руку помощи зачастую становилось смертным приговором для обоих: и для того, кто помощи просил, и для того, кто её оказывал. Немец был настолько близко, что заслышав стоны раненых, выпускал мины прямо на голос. Если к тому времени к раненому приходила помощь, погибали все. Страшный мир. Каждый – сам за себя.
– Лыжи смажь.
– Я пёхом.
– Приказано выступать на лыжах.
– Так я их понесу.
– Нас по твоим лыжам вычислят и снова всех накроют!
Фима не принимал участия в таких разговорах. Всё верно, скорее всего, по высоко торчащим лыжам их и вычисляли на переходах и накрывали из минометов, бывало, но что делать? Больше половины их взвода на лыжах ходило плохо. То есть едва стояло.
– Это приказ!
Понять взводного было нетрудно – только вчера на переходе они потеряли товарища. Он был узбеком, совсем не понимал лыж. Смеялся, что донесёт их в целости и сохранности. Так и вышло: лыжи остались целыми. А товарищ погиб – отошли с потерями.
Бывало, отходили и немцы. Быстро и слаженно, на автомобилях. Фима надеялся, что сегодня произойдёт именно так, очередная деревня перейдёт под знамёна освободителей. Это было бы честно, потому что вчера и позавчера отходить приходилось красноармейцам, а им тяжелее, потому что и дальше, и на своих двоих, обмороженных.
Вот такая странная была у Фимы надежда, детская, в расчёте на «так нечестно», но надежда ведь редко рациональна. Она есть просто потому, что она есть. Фима всегда надеялся. И мечтал. Причём, о многом. О победе, о счастливой мирной жизни, о большой и взаимной любви, о самой прекрасной женщине на свете, лицо которой оставалось для него загадкой, хотя иногда приобретало черты медсестры Светланы или падчерицы дяди Симы из Донецка, но, в основном, он мечтал о вкусной еде и о тепле.
Первыми в сторону оккупированной деревни выдвинулся взвод автоматчиков под управлением того самого молодого лейтенанта. Фимин взвоз автоматов больше не имел. Взамен им выдали самозарядные винтовки. Эта замена солдатам понравилась: винтовки были легче.
– На плечо! – команда прозвучала дежурно и глухо: их взводный не любил строевой. Фима помог закрепить лыжи своему товарищу из музыкального отряда по кличке Страдивари. Здесь, на передовой, они с Фимой были последними из Харьковской роты связи. Лязгнули винтовки, размещаясь за спинами бойцов, взвод взял темп, дыхание в шагу участилось – они запаздывали.
– Живее, живее! Не успеем к атаке.
Шли тяжело. Навстречу звукам разгорающегося боя бежать было труднее, даже воздух сделался вязким, как вода. Хорошо, что голый лес, ободранный бесконечными переходами неуклюжих лыжников туда-обратно услужливо подсказывал направление движения лысыми проплешинами: – Вам туда! Где светло и громко.
– Ложись! – вдруг прогремело по взводу. До деревни было ещё далеко, но Фима привык исполнять команды на автомате.
– Оружие к бою!
Перекатившись в снегу, Фима подмял под себя винтовку и приготовился к стрельбе из положения лёжа в указанном направлении. Очередная вспышка вырвала из темноты несколько силуэтов, и он понял! Под звуки далёкого боя солдаты противника тихо передвигались в сторону их деревни, той самой, откуда только что выдвинулся Фимин взвод. Заходили в тыл. Возможно, планировали диверсию.