– Остановить противника!
Красноармейцы открыли стрельбу. Фима тоже стрелял. Одиночными. Не целясь. Просто в ночь. Палец жал на курок с равными промежутками. Раз. Два. Три. Четыре. Пятого выстрела не последовало.
– Заклинило! Заклинило!
– Мороз, – отозвался ровным голосом завалившийся рядом Страдивари, – ты разве не знал, что винтовки мороза не любят?
– А твоя не отказала!
– Видимо, мне повезло, – сказал тот и блеснул в сторону Фимы белозубой улыбкой. В следующую секунду что-то изменилось. Холодный чёрно-белый мир пропал, утонул, исчез, оставив вместо себя темноту и лёгкий звон в ушах.
– Страдивари… – своего голоса Фима не слышал, но усиленно повторял: – Слышь, Страдивари, ты чего? Ты чего?
Зрение и слух вернулись быстро. Фима увидел перед собой улыбку друга, застывшую в каше красного снега.
– Музыкант! – закричал Фима во всё горло. Он хотел потрясти друга за плечи, но не знал, где хватать, безжизненное тело развернулось под каким-то невозможным для жизни углом.
Пока Фима кричал, взводный скомандовал марш бросок. «Опоздаем к атаке!» «А как же враг?» «Отступил». «А Страдивари?» «Ему уже не поможешь, мина прямо в него прилетела, чудо ещё, что остальных осколками не посекло».
На лыжи Фима встал последним. Его жизнь давно превратилась в выполнение команд. Вперед! Вперед! Опоздаем к атаке!
Так и вышло, к атаке опоздали. Огромные силы дивизии, стянутые к деревне, огрызающейся миномётами, уже заваливали своими телами очередное поле.
– Эгей! Да это наш лейтенант! – услышал Фима рядом. Взвод подходил к линии соприкосновения, стоны раненых раздавались со всех сторон. С некоторыми работали полевые медики, взвод Фимы только что проскочил мимо санитарной телеги, но лейтенанту помощь была не нужна. Он лежал на грязном утоптанном снегу, широко разбросав руки, и рассматривал звёзды, не мигая даже при взрывах. Это действительно был он, молодой мастер штыкового боя. Фима не успел подумать больше ни о чём, когда при очередном взрыве чиркнуло по ноге. Колено подогнулось, и его непослушное тело завалилось боком прямо на лейтенанта.
Рядом чертыхнулись, но взводный скомандовал «Вперёд!», и мимо промелькнули тени уходящих в бой товарищей. Где-то болело. Наверное, на душе. Фима знал, что за ним не придут, нужно вставать самому. А можно и не вставать. Жизнь превратилась в бессмысленную мясорубку, совсем нет времени посмотреть на звёзды, как лейтенант.
– Рядовой, вы живы? – этот голос не принадлежал войне. Он был женским, высоким и требовательно звонким. – Вы живы, рядовой?!
– Так точно, – наконец откликнулся Фима, – только не могу подняться.
– У вас ранение в ногу, я сейчас перетяну, ползти сможете? За деревьями телега.
– Я видел.
– Тогда ползите!
Не по размеру сильные женские руки освободили Фиму от лыж и перевернули на живот: – Ползите, боец!
Фима пополз. Девушка умела приказывать. Он полз, натыкаясь на тела, тупея от боли и шума в ушах, не чувствуя ни ног, ни рук.
– В санчасть! – его подняли и куда-то уложили, потом долго везли, но этого он уже не помнил. Не помнил и того, как из санчасти его отправили в медсанбат при дивизии. Очнулся он от громкого голоса.
– Безобразие! Безграмотность! Неужели вам не сказали, молодой человек, к каким последствиям приводит длительное пребывание на морозе? У нас нет возможности лечить обморожение. Доктор сказал, поедете в Воронеж, в госпиталь.
Ответа от Фимы не требовалось, да он и не торопился отвечать. Что он мог сказать? Что меховые тулупы и валенки выдавали только командирам? Наверняка пожилая медсестра знала об этом и сама, а ворчала только для проформы.
– В Воронеж? – переспросил он.
– Да. Там принимают лёгких. Подлечат и отправят обратно на фронт.
Хорошо, почему-то подумал Фима и вытянулся под одеялом. Это была законная передышка, и это было хорошо. Его не волновали обмотанные кисти рук и стопы, повязка на бедре… это всё – временная передышка. Не такая, как у лейтенанта или у Страдивари. Те ушли навсегда. Их лиц Фима почти не помнил. Оба казались ему далёким прошлым, как и многие до них. Это всё потому, что война диктовала жизни свои законы. Кому-то – смерть, кому-то – перерыв на лечение. А для тех, кто оставался в строю, действовало третье правило: правило бесконечного боя. За Родину! За Сталина! До тех самых пор, пока не сработает одно из двух первых.