– Вано, а как же я? – притворно обиженно проговорил «самолёт», расплываясь в улыбке.
– И ты почитай, – тут же согласился Вано, подкрепляя слова утвердительным жестом обеих рук. Эти люди были знакомы и, должно быть, были друзьями.
Новый чтец продолжил повторять за Вано бесконечно меняющиеся фразы о любви и верности прекрасной Дины. Говорил он медленно и с литературным выражением, будто со сцены.
«Самолёт» вообще оказался образованным и интересным человеком. До войны он работал в торговле, о которой со временем рассказал Фиме много интересного. А ещё Фима подружился с Верочкой, которую, как оказалось, обожали все. С Верочкой, они говорили особенно много. О будущем, которое для многих никогда не будет прежним. Об образовании, о медицине. Верочка подробно рассказала Фиме про обморожение тканей. С нею Фима оттаял. Признался, что ему не было страшно воевать. На войне страшно жить. Она поняла. Она вообще была очень понятливая и участливая, тоже неоднократно читала письмо Вано, несмотря на то, что была ужасно заняла. И Фиме казалось, что, когда письмо читала Верочка, Вано плакал, просто под повязкой этого не было видно.
Через несколько недель пальцы на руках у Фимы побелели, а на ногах потребовалась частичная ампутация. Он был готов: Верочка очень хорошо и правильно всё объяснила.
Заживало долго, Фиму выписали и отправили на лечение домой, в Москву, на целых полтора месяца. Это было в мае сорок второго года. Тогда Фима ещё не знал, что его фронтовая эпопея подошла к концу. Он ехал домой и думал о надежде, о будущем и о том, что не только у войны были свои законы, у жизни они тоже были. Фимы могло не стать уже завтра, но она, жизнь, продолжится всё равно и несмотря ни на что.
Весна 1942-го
Carpe diem / «Лови момент»
– Заходи, Фимочка, Нина скоро будет.
Нина Зубилевич, одна из самых красивых девочек десятого класса, за два года превратилась в одну из самых красивых девушек микрорайона, и Фима, конечно, не устоял. Влюбился.
Можно было бы сказать «опять», поскольку впервые он влюбился в Зубилевич ещё в школе, но тогда её любили все, и Фима, и Кольки… то есть чувство было общим. А на этот раз оно было отдельным и серьёзным. Жаль. Жаль, что Фима никак не мог набраться смелости, чтобы признаться, и заходил к Зубилевичам исключительно по-соседски, ну или по старой памяти как бывший одноклассник.
Из одноклассников, к слову, в Москве не оставалось почти никого. Из пацанов уж точно только двое, и оба служили на подмосковном аэродроме, то есть в город выбирались редко.
Прохромав в гостиную, Фима утроился на диване. До войны семья Зубилевичей была большой, поэтому и диван у них был большой, и квартира. Сейчас, когда состав семьи сократился до мамы с дочкой, квартира казалась пустой и неуютной, но Фима знал, что как только вернётся из института Нина, всё переменится.
Диван кололся ковром, сидеть на нём не хотелось. Фима встал и подошёл к открытому окну. На дворе было шумно. Весна была тёплой, этаж – невысоким. На секунду Фиме показалось, что никакой войны вокруг больше нет: за окном смеялись дети, с перекрёстка сигналили автомобили, их перебивали воробьи, а вечернее солнце помогало ветру и деревьям, ещё не до конца «оперившимся» листвой, устраивать настоящую светомузыку на асфальте.
Где же Нина? Сегодня он скажет ей всё.
Как будущий медик, вернувшись из института, Нина начнёт с того, что поинтересуется Фиминым выздоровлением, потом объяснит ему что-нибудь медицинское, например, разницу между фармакологией и фармакопией, как вчера. И всё сразу станет понятно, даже латынь. Латынь! Vini, vidi, vizi – пришёл, увидел, победил. Юлий Цезарь был героем. Не то что Фима, который пришёл, увидел и погиб. Совсем не по-геройски.
– Как мама, Фимочка?
Зазвенел фарфор: на круглом столе приземлился поднос с сервизом.
– Хорошо, – ответил Фима. Во всяком случае он надеялся, что хорошо. В Москве оставался только отец, мама с Санечкой жили с начала войны под Пензой, из соображений безопасности. Письма приходили редко.
– Ты заходил на «Компрессор»?
У мам не бывает чужих детей, подумал Фима, особенно, если родных поблизости нет, и послушно отчитался, что на «Компрессор» он заходил, но в ученики токаря не пойдёт. Мама Нины всё поняла и согласилась, что если бы не война, Фиме была бы прямая дорога в институт, но у войны свои законы, а значит debes, ergo potes. Ты должен, следовательно, ты можешь. Опять латынь.
Спорить не хотелось, но зачем ему в токари? Фима числился в отпуске, находился на довольствии, сегодня как раз мотался в Люберцы – если сесть в электричку и выйти на четвёртой остановке, то там тебе и военкомат, и магазин. Вспомнив о магазине, Фима вспомнил о продуктах, а вспомнив о продуктах, расстроился.