…В электричке ехали молча. Фима думал про червонцы. Неужели отец скрывал от Советской власти золото? Зачем? Ведь Советская власть боролась с инфляцией, об этом рассказывали в школе и писали в газетах. Инфляция – это когда коробка спичек стоит миллион рублей, объясняла учительница. Неужели отец не хотел помочь Советской власти сделать спички дешевле?
Фима глядел в окно, будто высматривая ответ, и пинал ногой свой чемодан. Старый, картонный с кожаными уголками, он был почти пустым, отчего на удары отзывался гулко.
– Ай да Ботвинник, ай да Михаил Михайлович! – вдруг зазвенел на весь вагон Колькин голос. Видно, друг обнаружил в свежей газете статью о победах любимого шахматиста.
– Что там? – как бы нехотя спросил Фима, которому на самом деле ужасно хотелось узнать, что же такого отколол Ботвинник на этот раз.
– Гляди! «Двукратный чемпион СССР М.М. Ботвинник», – прочёл Колька, – «одержал победу в матче команд профсоюзов электропромышленности…», ай да Михал Михалыч!
Сидящий напротив гражданин неодобрительно покачал головой.
– Нехорошо, молодые люди. Своих кумиров нужно знать лучше. Ботвинник по батюшке – Моисеевич, а не Михайлович.
– Не может быть, – расстроился Колька.
Гражданин широко раскрыл глаза, перевёл взгляд на Колькину маму и загадочно изрек: – «Все в мире смертно, но не евреи».
Колькина мама почему-то улыбнулась и утвердительно кивнула: – Марк Твен.
Марка Твена Колька с Фимой любили. Нина Михайловна читала им вслух «Принца и Нищего» ещё в первом классе. И перечитывала во втором.
Колька чуть не заплакал: – Что, и Марк Твен еврей?
Взрослые почему-то засмеялись, а Фиме стало жалко Кольку. Они никогда не говорили на эту тему, Фима к своему еврейскому происхождению, несмотря на многочисленные предупреждения бабушки, относился равнодушно. По этому признаку его никогда не выделяли.
– Не расстраивайся, Коль! Вот я еврей, и не расстраиваюсь… – сказал Фима, не зная как утешить друга.
– Ты?! – выдохнул Колька. – Как Додик Шальман?!
Теперь поперхнулся Фима: Додик Шальман ужасно учился, вечно лез в драку, хамил учителям, в общем, был со всех сторон груб и невоспитан. Фима понятия не имел, был ли Додик евреем, но такое сравнение было обидным.
– Я?! Как Шальман?!
Взрослые снова засмеялись, что было ещё обиднее, и это каким-то странным образом примирило Фиму с Колькой, сблизив их от противного. Ведь против взрослых в одиннадцать лет не попрёшь по одиночке, хочешь не хочешь, а придётся дружить.
– «Тарасовка» – очень вовремя выкрикнул кондуктор, проходя по проходу. Нина Михайловна засобиралась: «Нам выходить!»
***
Всю пешую дорогу до лагеря мальчишки выясняли отношения и сошлись на том, не без помощи Колькиной мамы, что бывают хорошие и плохие люди самых разных национальностей, включая евреев. Потом они долго регистрировались у коменданта, получали постель и расселялись в классах старой школы на панцирных кроватях. В принципе, в лагере всё было по-старому, Фиму сразу назначили вожатым звена, и Нина Михайловна побежала на станцию, чтобы успеть на электричку. Она была спокойна: ребят ждали игры, походы, анекдоты и сытые животы.
Почти так всё и вышло. Кроме животов. В самом начале смены, когда взрослые и дети всем миром играли в военную игру, продуктовый склад пионерского лагеря обокрали. То есть смена была неплохой, весёлой и дружной, но не поправился в том году никто. Зато многие повзрослели.
Зря говорят, что детство заканчивается в двенадцать. Бывает и раньше.
Весна 1937-го
Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее.
И. В. Сталин
.
– Спецшкола с артиллерийским уклоном ничем не хуже лётного училища.
Колька повторил это столько раз, что Фима начал подозревать, что лётное училище всё же чем-то лучше. Хотя бы тем, что там учился Шурка, старший брат Кольки. А ещё Фима знал, что в старшую школу Колька всё равно не пройдёт по баллам, и после седьмого касса друзьям придётся разделиться. Правда, Колька никогда не собирался быть военным, он собирался быть футболистом. Знаменитым, разумеется. Но потом у Разумовских умер отец, они продали козу, и вообще… а спецшкольников кормили, выдавали форму.
Зазвенел звонок, и седьмой «А» зашумел, рассаживаясь по местам. Фиму ещё в начале года посадили с отличницей Верой Митягиной, он очень радовался, и совсем не по академической причине. А Кольку засунули на последнюю парту вместе с «гроссмейстером» Юрой Нитраи. Тот пришёл в их класс года два назад и по русскому языку не успевал, – он был венгром, – зато сразу затянут всех мальчишек обратно в шахматы.