Я понимаю теперь, почему так долго разрывалась между сердцем и разумом: потому что влюблялась в Лео с тех самых пор, как впервые его увидела.
Глава девятнадцатая
Мечты смешались с реальностью. Я держу Наоми в объятиях, целую ее губы, ее лицо, ее волосы. Она отвечает на мои поцелуи, и кольцо ее рук сжимается крепче… но шаги за дверью возвращают нас с неба на землю. Я вскакиваю в надежде, что мы не слишком уж раскраснелись, и в кабину входит генерал Соколова.
– Давайте скорей, вы двое, у нас еще одна пара.
Мы быстренько вылезаем, а генерал добавляет вслед:
– И поосторожней!
О чем это она? Но генерал уже переключилась на последних по очереди, Диану Дормер и Ами Накамуру.
– По-твоему, она видела? – потихоньку спрашиваю Наоми.
– Вряд ли, мы ведь все выключили. – Она еще гуще заливается краской. – Разве что догадалась.
– Ладно, в другой раз буду поосторожнее. – Ну и что я такое ляпнул? С чего взял, что будет и другой раз? Вдруг Наоми просто поддалась импульсу и больше этого не захочет? Но она робко улыбается мне:
– Мне ведь не померещилось? Все по правде?
Сердце мое переполнено. Я наклоняюсь к ней и шепчу:
– Не понимаю, почему мы так долго тянули.
Неужели все это происходит не с кем-нибудь, а со мной?
Эта мысль крутится у меня в голове весь день и ночью тоже не оставляет. Мы с Наоми обмениваемся тайными улыбками на тренировках и вплываем в столовую как по воздуху. Не могу поверить, что она мне отвечает взаимностью. В мире, полном боли и разрушений, мне ниспослано чудо.
Теперь, когда все команды объединились, нам больше не приходится сидеть за одним столом с Беккетом. Мы подсаживаемся к Цзяню, Сидни, Дэву и Ане, но я почти не замечаю, о чем у нас идет разговор: наши с Наоми руки соприкасаются под столом.
Свободный час после ужина мы проводим в пустом уголке библиотеки. Она, прислонившись ко мне, пишет в блокноте какие-то цифры.
– Это что у тебя?
– Еще раз смотрю, как закодировать алгоритм, чтобы подключиться… к одному устройству, – подмигивает она.
Меня словно холодной водой окатывают.
– Ты все еще планируешь провернуть это?
– Конечно, – удивленно смотрит Наоми. – С чего я должна отказываться?
Потому что теперь у тебя больше причин остаться, мысленно отвечаю я. Больше причин бояться, что тебя поймают на этом.
Вслух я не говорю этого – просто смотрю, как глубоко она погрузилась в свои расчеты, как быстро летает ее карандаш по бумаге.
Вот уже и отбой. Провожаю Наоми до ее комнаты. Мы здесь одни, и мне ужасно хочется поцеловать ее на ночь, но наверху мигает красный глазок камеры наблюдения. Наоми, тоже взглянув на нее, говорит мне:
– Ты книжку у меня хотел взять, зайди на минутку.
Закрыв за собой дверь, она тут же обнимает меня, и мы наконец целуемся. Какое счастье!
– Надо идти, – шепчу я, хотя каждая моя клеточка жаждет остаться. – Дай какую-нибудь книжку для конспирации.
Наоми хватает с тумбочки толстенный том мемуаров доктора Греты Вагнер.
– Легкое чтение? – ухмыляюсь я.
– Угу. Это моя любимая книга, обращайся с ней бережно.
– Раз любимая, обязательно прочту. – Целуемся на прощание. – Все, до завтра.
– До завтра, – говорит она, погрустнев.
– Что с тобой?
– Ничего, просто… Почему мы не встретились с тобой в другом месте?
– Как это? – Заправляю ей за ухо прядку волос.
– Здесь нас могут разлучить. Я боюсь, понимаешь? Вот Ашер – мы его видели каждый день, а теперь, возможно, никогда уже не увидим. Что, если и с нами так будет? – Она борется со слезами, мое сердце сжимается. – Какая несправедливость!
– Знаю. Но если нас обоих возьмут…
– Лучше бы обоих не взяли. Ты полюбишь моих родных, да и Лос-Анджелес не так плох. Будем жить реальной жизнью, без всякой фантастики…
Прерываю ее поцелуем. Я пока не готов уйти – а может быть, никогда не буду готов.
Наверно, это нехорошо, но я хотел бы иметь все разом – любовь и космос.
Следующие два дня пролетают незаметно. Днем мы тренируемся с генералом, лейтенантом Барнсом и роботами, вечера проводим вдвоем. Оба мы теперь одни в своих комнатах, но больше не рискуем уединяться и притворяемся, что мы просто друзья, хотя глаза определенно нас выдают. Даем себе волю только на телескопической башне, где камер нет, – мы, можно сказать, застолбили ее как свою.