— Прекратите! — прорычал он, нависая над Пакено. — Послушать вас, так мы — два хладнокровных негодяя, которые готовы продать честь за какие-то жалкие сотни тысяч. Вы набожный человек! Вы должны были помешать мне, Пакено!
— Ваше высочество несправедливы, — возразил Пакено с кротким упреком. — Именно вашему высочеству пришла в голову эта злосчастная мысль, хотя, спешу признать, сначала об этом говорилось лишь в шутку. Никто не жалеет о том, что я поддержал вас, так, как жалею об этом я; в последние два года ваше высочество уже перестали вспоминать об этом, но я придумывал тысячи планов, чтобы искупить собственную глупость. Ах, тогда я поступил как старый слепой дурак! Но я польстился на то, что было соблазнительнее всего на свете. Тридцать два года я изо дня в день трудился, чтобы свести концы с концами, и не имел на то почти никакой надежды. И вот наконец мне показалось, что спасение близко. Что осталось продержаться всего несколько месяцев…
— Но кто мог знать, что помолвка не состоится! Скажите мне, кто, черт возьми!
— Никто, но так уж случилось. Князь Николай был против, а великая княжна Ольга все же была послушной дочерью… Теперь он умер — возможно, ваше высочество читали об этом в газетах несколько месяцев назад… И вот мы оказываемся в положении преступников, которым в любую минуту грозит разоблачение. И все же… хотя в глазах света поступок, который мы совершили, преступен и низок, глубина моего раскаяния делает его не столь преступным в моих глазах. Мы поступили так из лучших побуждений, и видит Бог, эти деньги пошли не на наши нужды. Приняв во внимание все это, многие из отцов моего Ордена сочли бы наш поступок простительным. Но я знаю, что мирской суд судит иначе. Для него мы преступники, а была ли нам выгода от нашего деяния или нет — значения не имеет.
Великий герцог топнул ногой с такой силой, что старые мраморные плиты содрогнулись.
— Именно это и приводит меня в бешенство! — воскликнул он. — Как вы сами заметили, у нас с вами дивные перспективы: через месяц мы увидим свои фотографии на страницах бульварных газет. «Еще одно пятно позора на Европу!», «Последние похождения дона Рамона» и так далее, до бесконечности. А что за радость нам была от этих двухсот тысяч! Если не ошибаюсь, они пошли в уплату процентов лондонским и амстердамским евреям? Или их заполучил господин Альтенштейн?
Сеньор Пакено только мрачно кивнул, а великий герцог продолжал с той же горячностью, только в глазах у него уже зажегся задорный огонек:
— Поверьте, Пакено, это ад, быть самодержцем без денег. Пожалуй, эдак я сделаюсь анархистом! Вот дон Херонимо Счастливый: был также беден, как я, но жил припеваючи. Он был рожден в правильное время! Когда ему нужны были деньги, он снаряжал пару каперов и пускал на дно дюжину торговых судов. И никто не находил в этом ничего странного. Напротив, сколько удовольствий он получал от своих грабежей — чудесные замки, празднества каждый день. Я между тем занимаюсь мелким жульничеством и неделями ем крольчатину. Я воплощенный анахронизм, достойный глубокого сожаления. Хвала Господу, что я невменяем! В тяжелый час это всегда служило мне утешением. Но на этот раз для верности я обращусь к врачу, специалисту по душевным болезням. Если в кармане у меня будет свидетельство о том, что я спятил, какой с меня спрос? А свидетельство мне такое, безусловно, выдадут. Только сумасшедший может оставаться правителем Менорки!
— Но что же будет со мной, выше высочество? — дрожащим голосом спросил Пакено.
Великий герцог начал было, прихрамывая, мерить шагами комнату, но, услышав эти слова, остановился и протянул Пакено руку:
— Старина Эстебан! Простите! Я думал, вы поймете, что это шутка, разумеется, глупая — как всегда. Мы будем сражаться вместе и вместе падем. Впрочем — не падайте духом! Мы выстоим! Когда нужно выкупить этот чертов залог?
— Тринадцатого марта, выше высочество; письмо было заложено тринадцатого марта 1908 года, ровно два года назад.
— Итак, через месяц! И Марковиц, конечно, хочет получить все?
— Не думаю. Скорее всего, он согласится на рассрочку.
— Гм, догадываюсь, что будет означать эта рассрочка. Нет, письмо должно быть уничтожено. Я не желаю больше носить на сердце камень. У нас есть месяц на то, чтобы раздобыть для Марковица триста тысяч. И еще, Пакено, сделайте милость, узнайте, кто из отцов-иезуитов писал про совесть. Я чувствую, что мне необходимо некоторое утешение относительно этого предмета.