Говоря о лице, запахе, значении Родины я, пожалуй, не сказал самого главного. В принципе, не так важно, как выглядит Родина, и морщишься ли ты от едкого запаха, который исходит от её тела. И важно даже не то, пишешь ли ты её имя с большой или маленькой буквы. Раз ты её видишь, чувствуешь, осязаешь, значит, она есть, она живая, пусть и не подаёт признаков жизни. Намного страшнее, когда Родина не слышит тебя. Даже если ты громко орёшь об этом. А ведь ты кричишь чертовски важную вещь. Кричишь, как можешь, как мозги легли в голове и как руки выросли! Но Родина тебя всё равно не слышит. На всякий лад ты орёшь:
- Родина, оглянись, ты умираешь!
Я открыл глаза и обшарил взглядом салон. Бородавка кондуктора подпрыгивала на ямах и норовила сбежать от хозяйки. Сонные мухи пассажиров, в каждом из которых было не больше кварты человека. Что же осталось от моего народа? Только воспоминания и надежды. Россиянин на восемьдесят процентов состоит из говна. Я состою из камня, который не способен любить. На моём лице твердая базальтовая улыбка. Что же, раз Родина меня не слышит, значит, я буду орать ей прямо в ухо. Если она и тогда не услышит меня, то пусть навсегда оглохнет от взрывов.
Мы кричали о ненависти к русским, поэтому пошли угнетать таджиков. У нас вызрел план к применению взрывного устройства. На окраине города строилось дешёвое многоэтажное жильё для мигрантов-переселенцев. Депутаты законодательного собрания планировали создать анклав, куда бы переселилось несколько тысяч рабочих с семьями из Средней Азии. Проект по мирной оккупации русской земли курировала партия власти, утверждавшая, что количество рабочих рук и экономическое благополучие тождественны. Любой грамотный экономист заржёт в голос от такого утверждения и скажет, что главное это не количество рабочих рук, а эффективность их применения.
Оглядывая с заснеженного склона спящую стройку, я поразился огромному башенному крану, который разведённым циркулем был воткнут в стылую русую землю. У меня родилась гениальная идея:
- Бомба мощная?
Шприц говорит:
- Достаточно. Может перешибить среднюю такую железяку.
Я озаряюсь, как лампочка Ильича:
- Парни, а давайте вместо вагончиков с чёрными взорвём кран. Прикрепим бомбу на секцию где-нибудь посредине, она же её перешибет... так?
- Так! - радостно восклицает Шут, - ах ты, Душок, а ты молодец!
Прерываю неприятный комментарий:
- И тогда, по идее, кран должен упасть. Это надолго остановит стройку, а как резонансно выйдет. Возможно, он упадёт даже на бараки строителей и тогда подохнет много чёрных! Вы только представьте, это реальный террор!
Все поражены моей гениальностью, поэтому план предлагается без промедления. Шприц соображает, что надо набрать пару мешков с песком, чтобы взрывная волна не рассеялась, а перебила хотя бы одну стальную опору. Для этой цели пришлось даже пошарить около ближайшей помойки, а потом нагрузить холщёвые мешки битым кирпичом.
- Может, обойдёмся без этого?
- Я тебе говорю, так надо, - отвечает Шприц, - я читал об этом.
Я даже знаю, где он об этом прочитал. Проклятая шаблонность, но всё же рискую дать совет:
- А что, если прикрутить к опоре проволокой?
Шприц кивает, а Шут ругается, мешки оказываются сброшенными в овраг. Когда мы пробрались на стройку, где-то в темноте залаяло что-то настолько огромное и мифичное, что сразу вспомнился трехглавый Цербер. Был бы у меня подгузник, я бы с радостью использовал возможность здорово обгадиться. Без проблем подобравшись к крану, мы со Славой и Шприцом полезли наверх, оставив Шута караулить внизу. По-прежнему лаяла собака, и я слишком поздно сообразил, что мы были очень уж заметны. Когда Шприц уже начал приматывать заряд к опоре, фиолетовая темнота внизу вспыхнула лучами фар, заорал суровый русский мат и невидимый лай чуть не сорвался с цепи. Я буквально оцепенел, но Слава мгновенно сориентировался.
- Валим!
Он выхватил бомбу и, оглядевшись, швырнул ее вниз, в снег. Невдалеке, где стоял Шут.
- Запомнили где? - свистящим шёпотом орёт он, - потом заберём. Те, кого не поймают, потом договариваются и приходят её забрать. Если что мы здесь тупо гуляли. Захотелось попонтоваться, потому залезли на кран. Уяснили?
Кубарем скатываясь с крана, я чуть не стал жертвой индустриального Влада Цепеша, и не насадился на торчащую из промёрзшей земли арматуру. Свет фар вспарывает фиолетовый фурункул ночи, и гнойный мороз хрустит под подошвами ботинок. Слава рефлекторно берёт в сторону, Шприц мешкает у подножия крана, а я, запутавшись, шепчу:
- Валим! Валим!!!
Мат подгоняет меня с Шутом к высокому обледеневшему валу, выросшему перед нами отвесной крепостной стеной. Спуск, через который мы попали на свет, блокирован тёмными фигурами. Поэтому стена обледенелого оврага - это единственная преграда на нашем пути к спасению. Она кажется выше Великой Китайской стены. И тут произошло то, что, не смотря на ядрёный мат, свет фар, людоедский лай неведомой псины, повергло меня в настоящий хохот. Шут, не сбавляя скорость, взбежал на вершину этой вертикали власти. Он бежал, как Нео из Матрицы, какое-то время, находясь даже под углом в девяносто градусов по отношению к трехметровой преграде. Казалось, он вообще не заметил обледеневшей стены и теперь, замерев на её гребне, не мог понять, как туда попал.
- Гоша, помоги! Я протянул руку, чтобы он втянул меня за собой, но Шут, одарив вечность безумным взглядом, скрылся в сугробах. Мне ничего не оставалось, как побежать по краю котлована, зная, что дальше, в сотне метров, склон снова станет пологим. Звёзды замельтешили перед глазами, когда ночь потряс выстрел из ружья. В отступившей тишине лай, как будто в приёмнике прибавили громкости, стал ближе.
Я оглянулся и чуть не родил кенгуру. За мной гигантскими прыжками неслась собака невероятных размеров. Настоящая помесь тираннозавра с гориллой. Это была собака Апокалипсиса. Казалось, она передвигалась на задних конечностях и всё, чего не хватало её оглушительному лаю, так это великанской дубины, которую непременно надо было всучить ей в лапы. Если бы у рязанцев было в 1242 году хотя бы две таких псины, то никакое татаро-монгольское иго на Руси никогда бы не утвердилось, и мы бы до сих пор называли псов псами, а не собаками. Челюстям этой твари позавидовала бы легендарной киношная акула. Эта собака была страшней ядерного оружия в руках Ирана. Не смотря на мои сравнения кавалькадой проскакавшие в мозгу, собачище извергало из себя поток песьих матов, и бежало ко мне, сшибая штабеля стройматериалов на своем пути. А всё, что оставалось мне в этой ситуации, так это снова сказать:
- Ах ты ж ёбанный ж ты на хуй!
И я побежал, вспомнив заветы, которые давали Форесту Гампу. Чувствуя, что мне вот-вот оторвут седалище клыки этого собачьего гиппопотама, я с сожалением подумал, что лучше бы вместо чтения Некрасова, Ремарка и Бунина, я с пеленок занимался бегом. Разметав, как хворост, гору арматуры, пропоровшей мне колено, я ринулся вверх по склону, за которым начинался обрыв. Зверь почти настиг меня. Этот волколак, оборотень, вервольф, которому даже взрослый сенбернар годился бы по размерам в щенки, уже хрипел прямо за моей спиной. Если бы нашлось время померить бицепс этой псины, то я думаю, он бы уделал Мистера Олимпию.
- Рр-рр-а-аа!!!
Взбежав на земляной вал, за которым спускался овраг, я с ходу, не раздумывая, прыгнул. Никогда в своей жизни я так не радовался падению с трёхметровой высоты.