- Сидят там три карачая, или дага, или кабардинца, или балкарца, или ингуша, или чеченца, или... ну вы поняли, сидят месяцами скот пасут, скучно. Анашу курят иногда. Иногда пацаны знакомые тёлку украдут - им привозят. За тёлок они баранами расплачиваются. Их шпилят, как сидоровых коз. Не баранов, а похищенных тёлок. Раздевают, сажают на цель, чтобы не убежала, заставляют работать и во все щели шпилят. Иногда привозят на соседнюю кашару и там обменивают на анашу.
- Поэтому мы тебя должны принять в нашу национальную группу?
Молчун сказал:
- Я их стал ненавидеть после того, как они мою девушку похитили на такую кашару. В общем, нашёл я её там окровавленную и изнасилованную на цепи. Потом она умерла в больнице. И понял, что надо линять оттуда, где живу. Мои соотечественники слишком похожи на овец.
- То есть ты даже не отомстил никому?
- Ну... отомстил.
- Потом начал скромную жизнь и теперь ты типа вот прозрел, и хочешь действия?
- Вроде того.
Закончили мы с ним разговор в полностью подавленном состоянии, осознавая, что не просто наша жизнь фуфло, не представляющая из себя ничего особенного, но и действия наши никогда не помогут избежать творящегося ужаса. Но глаза Славы по-прежнему горят фанатичным огнем:
- Что же, ты хочешь стать террористом?
Молчун мотает головой:
- Нет, я хочу сказать то, что думаю. А мы живём в такое время, когда оружие - это лучший способ так сделать. Вы можете не верить мне, но... помните, что я тогда не прошёл мимо того дага, который вас заломал. Если бы я был каким засланным казачком, то не обратил бы никого внимания. Помните, как я предложил вам купить пистолет? А вы с радостью согласились. Вы столько раз безрассудно и глупо рисковали своими жизнями, что поверить мне - это абсолютно логический для вас поступок.
Слава возбуждённо заходил по квартире:
- Ты же понимаешь, что это - до конца. Что нас посадят или убьют.
- Понимаю. Я с вами всё равно.
- Ты понимаешь, что здесь все националисты?
- Дык это же нормально. Каждому народу свою власть. Так всегда же было.
Всё так быстро повернулось, что даже не успеваешь осмыслить. Слава размахивает руками:
- Я тоже так думаю. Тогда каждый должен высказаться. Дух, ты с нами?
В четвёртый раз, ломая треугольную форму, мне задают этот каверзный вопрос. Слава переводил взгляд то с меня, то с Алисы. Моя девушка напугано смотрела на меня, словно боялась, что я могу отказаться. Но в этот момент, когда от меня требовалось принять решение, которое посадит меня играть в кости со смертью, я всеми силами не захотел говорить "да". Я был счастлив, рядом со мной была любимая девушка, я жил в тёплой квартире, имел будущее. Подросток в моем поведении умер ещё далёкой ночью аттракционов, и рисковать своей жизнью ради тех, кто не достоит коптить небо, мне не хотелось.
- Сеня? Ты с нами?
Алиса смотрит на меня завороженными и затравленными глазами. В них идёт дикая охота, и стреноженная лань вспарывает копытами умоляющий воздух. Она хочет, чтобы я согласился. Иначе она меня разлюбит. Иначе она разочаруется во мне. А в ней вся моя жизнь. Разве можно отказаться от любимой? Поэтому я властно говорю, чтобы никто не заподозрил меня в трусости:
- Да, я с вами.
Алиса очень странно на меня смотрит.
Часть IV Лето
Мы долго шли к затерянному от быдла полю по пыльному, накалившемуся до потрескивающего марева, асфальту. Юный июнь трепещет золотым хвостом. За прошедшее время я возмужал, появился рельеф мышц, и я стал пробегать два километра в среднем за семь с половиной минут. Жизнь, ставшая обычной тренировкой, убаюкала моё чувство опасности и те великие дела, о которых мы когда-то договорились на исходе зимы, как будто ушли в небытие.
Сейчас мы со Славой шли на природу. Для меня это была дорога из жёлтого кирпича. Проезжающие мимо редкие машины как-то по-волшебному пылили и, задымлённые коричневой бурей, будто верблюды, неторопливо исчезали у подножия садящегося солнца. Это роднило нас с паломниками, только целью нашего путешествия не были гастролирующие реликвии, типа чьего-нибудь развалившегося христианского тазобедренного сустава, а живое море. Через полуразвалившиеся дома, в своём декадансом реверансе напоминающим о кончине русского земледелия, сквозь размётанные кудри берёз, мы вышли к кромке пшеничного поля.
Оно не было налито звенящим жёлтым металлом, а сверкало светлым малахитом. Не сговариваясь, мы с другом снимаем тяжелые ботинки и, ощущая натруженными, распаренными ступнями силу земли, осторожно входим в бесконечное колыхающееся море. Оно, перемежеванное березовыми рядками, втыкается в подбрюшье горизонта, где чуточку видно, как изгибается земная твердь. Солнце, обжигая нас закатом, неохотно вдавилось в горизонт. Кровь, вытекающая из продырявленного плазменного шарика, красила пшеницу в абстрактный, по-настоящему ван-гоговский красный цвет.
- Красиво, - вздыхаю я.
- Красиво, - соглашается Слава.
Одуряющий запах трав, хлесткие волоски пшеницы на сбитых кулаках, которые разжимаются сами с собой, впервые не видя перед собой врага, а наблюдая прекрасное, вечное, незабвенное.
- Прекрасно.
- Прекрасно.
Мы способны только на односложные фразы, и даже герои мыльных опер сказали бы лучше нас, но мы раздавлены и развоплощены этим бесконечным, пронизывающим русским миром. И тут, прямо на дорожке, которая вьётся среди разнотравья, я замечаю тёмный предмет, задрапированный тяжелыми потными одеждами. Нечисть, разлохматив свою ауру, зло и надменно наблюдает за нами, будто мы вторглись на её территорию.
- Эээ, - кричит он, - па-аэрне, вы чего здесь ходите?
Как!!!??? Вон он??? Эта грязная протоплазма спрашивает нас, почему мы ходим по своей земле??? Почему... мы... ходим... по своей... земле? Тварь, родившаяся за миллион километров отсюда и выкормленная ишаком, смеет спрашивать, почему мы ходим по своей земле? Мне хочется затыкать восклицательными знаками весь мир, и чтобы на каждое острие был обязательно посажен чуркобес.
- Па-эрне??
Этого достаточно для того, чтобы гармония красоты с шумом свернулась в серную ушную раковину. Этого достаточно для того, чтобы быстро начать зашнуровывать тяжелые ботинки. Нечисть бежит от нас по полю, истошно вереща и неслышно приминает клок пшеницы, когда мы валим его на сухую землю. Мы точно начитались Сэлинджера и изображаем Ловцов во Ржи. Закатный жар, поднимающийся от земли, доносит до неба его жалобные крики, и мы чувствуем, как улыбаются боги. В нём не оказалось ничего, кроме унции говна, которое почему-то вдруг возомнило себя хозяином. Позже сумерки добавляют мистики в наш побег с места, которое мы превратили в жертвенный алтарь.
- Они уже здесь, - тихо говорю я, - ты понимаешь, здесь?
- Где? - не понимает друг, - там, в поле?
С трудом качаю головой:
- Они уже пробрались в сердце нашей расы.
Теперь я понимаю - час возмездия настал. Это ощущение пронзает меня сладостным морозом.
Мы возмужали, и стали многое понимать.
Все эти зины ненависти, пиплхейтеры, исламисты, иркутские маньяки, Пичужкин-style, адовое германофильство, - это херня для закомплексованных дебилов. Это не просто путь в никуда, это всякое отсутствие пути. Об этом даже стыдно говорить! Серьёзно заниматься такой чушью может только психически больной человек. Но логически всё довольно правильно: отстойным людям - отстойная идеология.
Я начал качаться и есть творог. По утрам, когда никто не видел, я подрабатывал турникмэном. Устроившись по весне работать землекопом, я получил такую физическую нагрузку, что сил не хватало ни на мещанско-марксистскую учебу, ни на отношения с Алисой. К слову, моя любимая состояла в отряде тех редких девушек, которым не надо было ничего дарить, никуда водить и ничем удивлять. Она любила меня. А я любил её. Всё. На самом деле это и есть любовь. Не примешивайте к ней других смыслов, иначе сойдёте с ума.