Она все еще любила его. А он нет.
И она одновременно и смирилась с этим, и мучилась от знания.
Она отошла от окна, чтобы взять со стола свою сумочку, и его рука снова остановила ее. Он часто так делал, просто останавливал на пути и смотрел на нее, пытаясь понять.
— В какую игру ты играешь? — спросил он наконец, разрывая напряжение, которое нарастало в течение последних нескольких дней, его взгляд сузился на нее.
Мило.
Она попыталась выдернуть руку. Он держал ее крепко, но не сильно.
Ей хотелось крикнуть, что она играет в эту игру, но она не могла. Она не могла так поступить с ним, и теперь она оказалась в ловушке, созданной ею самой, с мужем, которого она любила, но который не помнил ее, не любил и даже не доверял ей. И это приводило ее в бешенство. Ее умирающая надежда приводила ее в ярость.
Зефир толкнула его в грудь и подняла на него глаза.
— Отпусти меня.
— Нет, пока ты не скажешь мне, что ты задумала, Зефир.
Он уже давно не называл ее радугой, как и она не называла его иначе, чем Альфа.
— Моя цель, — шипела она, — Заставить тебя полюбить меня.
Его хватка на ее руке усилилась.
— Это не сработало, потому что я тебе не верю.
Ай. Небольшая трещина.
— Скажи мне правду, — потребовал он, холодный и собранный, совершенно незатронутый, в отличие от ее внутренностей. — Я теряю терпение.
— Твое нетерпение не моя проблема.
— А вот мой гнев да, — опасно проговорил он. — Я тебе не нужен, Зефир.
Она смотрела на него, не понимая, что делать. Сказать ему что-либо означало подвергнуть риску его психическое состояние, а он уже достаточно исцелился, чтобы быть в порядке. Был только один способ отвлечь его внимание.
— Что ты собираешься делать, зверь? — нарочито подначивала она его, вырывая руку из его хватки.
В его глазах что-то вспыхнуло. Он посмотрел на нее, его ноздри раздувались, напряжение нарастало, пока они оставались запертыми.
Прежде чем она успела сделать еще один вдох, он прижал ее к окну, а его огромная фигура оказалась позади нее, поразив ее внезапностью, когда его знакомый запах донесся до ее носа.
В какую игру он играл?
— Я собираюсь дать тебе то, о чем ты так долго умоляла меня. Да или нет? — прорычал он ей в ухо, сжимая ее волосы и откидывая голову назад одной рукой, прикасаясь к ней так долго, что она утонула в ощущениях.
В этом было что-то темное, в том, как он допрашивал ее, как тянул ее волосы, как прижимал ее к стеклу. Зефир не знала, что произошло, что внезапно вызвало его желание, и хотя она хотела только одного — чтобы их тела соединились, она попыталась повернуть голову и посмотреть на него, дабы понять, что происходит.
Его рука в ее волосах ограничила ее движение.
— Что…
— Да… — он не дал ей закончить, потянув ее за шею назад. — Или нет?
Это была одна из тех вещей, которые она обнаружила в мужчине, которым он стал, его одержимость ее волосами. Ему нравилось тянуть их, играть с прядями, для контроля или чего-то еще, она не знала. Ей это тоже нравилось: дергать за волосы, заставлять ее подчиняться его воле, чувствовать себя желанной, словно она перешла границы его контроля, и он просто не мог больше сдерживаться. Его кулак в ее волосах стал ее якорем. И она не знала, что на нем ездит, но что бы это ни было, он рядом. Это должно что-то значить, верно?
— Да, — прошептала она.
Слова не успели сорваться с ее губ, как она почувствовала, что его большая, грубая рука залезла под платье и подняла его. Она почувствовала, как он схватил в кулак ее трусики, с одной стороны, резко потянул шелк, пока тот не уперся ей в бедро так, что ужалил, и только после этого затрещал и порвался по шву, звук раздался в кабинете.
Ее дыхание участилось, ее неподвижность и его грубость заставили ее руки вжаться в стекло, холод ладоней и жар ее тела заставляли плоть дрожать в предвкушении, ее тело готовилось к нему.
Наконец-то.
Она хотела этого, хотела его, так долго, что не помнила, когда такое было раньше. Их первый поцелуй тоже был чем-то подобным: она прижалась к металлической ограде, а он стоял сзади, на коленях позади нее, раздвигая ее, прежде чем погрузиться внутрь. Он съел ее прямо там, где мог бы пройти любой, а потом встал, закружил ее, целуя с ее соками, прижав ее так сильно к ограде, что она чувствовала это на своей спине несколько дней. Как и подобает первым поцелуям, это было грязно, но это были они, и это было прекрасно, и это она вспоминала, когда он прижимал ее к стеклу.