В ответ на эти речи царь, согласно иностранной прессе, в рескрипте на имя генерал-губернатора предложил ему принять энергические меры к выяснению перед Земскими Чинами истинного смысла мероприятий, рассчитанных на укрепление уз, которые соединяют Империю с Великим Княжеством".
— 73 —
Для финского народа, таким образом, остается мало надежды на лучшее будущее. Предвидя печальный конец, многие уже заранее покидают свою родину. От рекрутских наборов в 1899 г. эмигрировало более 16 тысяч молодых людей, т. е. столько же, сколько в пятилетие 1893–1898 г., и в некоторых деревнях не осталось уже ни одного кандидата в рекруты. Поговаривают даже о массовом выселении в Канаду с целью основать Новую Финляндию и комиссар тамошнего правительства уже приезжал в Англию уславливаться с пароходными обществами насчет пониженных провозных тарифов.
Все вышеописанные события представляют, по словам Times'а *), "яркий пример столкновения между правом и силою. Независииое конституционное положение Великого Княжества Финляндского вне всякого спора. Когда эта страна была оторвана в 1809 г. от Швеции и присоединена к русской ииперии, то по многим причинам считалось необходимым дать ей самоуправление, и Ииператор Александр I особенно заботился о ее мирном развитии. За последние годы не произошло ничего такого, что оправдывало бы отнятие или хотя бы ограничение привилегий, дарованных финляндцам царями. Финляндия не переставала быть лояльной, и русское правительство не раз воздавало должное ее мирному процветанию. Она охотно и регулярно снабжала русскую армию своими солдатами; она уплачивала государственному казначейству свою долю налогов для общегосударственных расходов. Финляндцы в праве спросить, чем они вызвали новую политику, которая так неожиданно разрушила их безвредные местные вольности и конституционные гарантии, подтвержденные всеми царями со времени Александра I, — все те привилегии, на которые они привыкли смотреть, как на свое неотъемлемое право.
"Смелое отстаивание финляндцами своих конституционных прав, гарантированных торжественным ручательством первого Великого Князя Финляндии и подтверженных несколько раз его преемниками, не может произвести в настоящее время никакого влияния на русскую правительственную бюрократию и в состоянии встретить лишь презрение с ее стороны. Трудно ожидать, чтобы неограниченный самодержец изменил самому
*) "Times", 18 апреля 1900 г.
— 74 —
себе и почувствовал симпатию к конституционному государству, входящему в состав его деспотической монархии. Но все же этот протест имеет нравственную силу, хотя бы нынешним финляндцам, видящим в дружной, единодушной защите своих вольностей священный долг, и не удалось в течение своей жизни отстоять свое право."
Известный английский профессор Westlake замечает *): "если царь не возьмет назад своего манифеста, пока финляндцы остаются еще лояльными по отношению к своему монарху, всей Европе придется увидеть еще один пример пагубных последствий низвержения старинной конституции и попытки основать новый порядок на штыках. Все знают, как опасны такие эксперименты."
,Мы не понимаем той государственной мудрости", говорит финляндская газета "Nya Pressen" **), "когда стараются создать у самых ворот русской столицы, вместо процветающей Финляндии, довольной и благодарной за свой жребий, опустошенную провинцию, где чувство ненависти и озлобления горело бы в сердцах населения. Такой государственной мудрости мы не понимаем: история учит нас, что преступления народов, точно так же как и отдельных лиц, взвешиваются на весах вечного правосудия, и что каждая несправедливость сильного по отношению к слабому влечет за собой, как свое последствие, кару в более или менее отдаленном будущем."
-----
*) В статье "The Case of Finland", помещенной в журнале "The National Review", в марте 1900 г.
**) "Nya Pressen", № 292, 27 октября 1898 г.
— 75 —
По поводу финляндского разгрома
Как читатель мог заметить, сообщенные в настоящей брошюре события освещены с самой умеренной точки зрения, разделяемой всеми, кто, хотя и признавая авторитет государственного начала, в то же время требуют со стороны государственной власти применения некоторых элементарнейших нравственных принципов правдивости, добросовестности, верности данному слову и т. п. Разница между этим взглядом и тем, которого придерживается русское самодержавие, заключается в том, что последнее считает себя в праве не только бесконтрольно распоряжаться судьбами русского народа, но и столь же своевольно хозяйничать в области общечеловеческих чисто нравственных понятий, превращая, когда это представляется нужным в государственных интересах, по высочайшему повелению, обман в истину, вероломство в честность, клятвопреступление в благоговейное исполнение "завещанных державных предначертаний" и т. д.