Викторов не сразу, но нашел верный путь. Бабушка сидела здесь оголодавшей, но гордость не позволяла ей ни принять деньги, ни выпрашивать еду. Так она медленно и угасала здесь, тихонько загибаясь с голоду. Через час, Викторов, оббегав указанные рунопевицей дома, уже позаботился о застолье. Бабуся, схватив корочку, еле нащупав ее костлявыми руками, принялась ее буквально жадно обсасывать. Славе стало не по себе. «Нахрена происходили все эти политические войны за светлое будущее, московские перевороты, и прочие восстания, если и в мое время, спустя десятки лет, вот точно также, безвестные бабушки умирают в своих развалюхах с голоду?! Какого черта?»
Свечерело, неожиданно для Славы, к избе стали подходить люди. Часть из них, особенно старшего поколения уже видел — так как заходил к соседям, покупая продукты, заодно рассказывая с какой целью, появился в их селе и для кого берет еду. К его удивлению, нисколько не стесняясь, они свободно заходили в дом к сказительнице, и рассаживались по лавкам. Открыто переговаривались через открытые окна с бабками и бабами, оккупировавших двор и проход к калитке. На столе, как по волшебству возникла бутыль с белесой жидкостью, на рушниках появились яблоки, сливы, груши и сладкий финский крыжовник.
Завязались разговоры. Все пришедшие интересовались новым персонажем в деревне. Высокий, образованный гость из города внес некоторую интригу в колхозные будни. Неожиданно для самого себя Слава признался, что в родне с Викторовыми и Ореховыми из Кандалакши. Какой-то пожилой мужичок припомнил его, видимо, прадедушку, с которым вместе сплавлял лес. Другая старушка выдала, что де, некий Орехов-рыбак сватался к ней сорок лет назад…
Оба этих свидетеля, как на библии, открыто поклялись перед народом, что гость — очень похож на их давних знакомых. Деревенские выслушав это поцокали языками, выпустили кубическую тонну ядреного махорочного дыма, кивнули дружно головой и простодушно честно выразили восхищение карьерным ростом Славы. Но гость, перенервничав за этот день, выдал гневную отповедь принимающей стороне.
— Что у вас бабушка голодает? — неожиданно взорвался Викторов. — Почему известная сказительница похожа на скелет?
В ответ нагло, буквально в лицо прыгнула со скамьи ерническая частушка:
— Всем сейчас живется туго, каждый пояс затянул, — спокойно отмел эти юношеские нападки псевдофилолога беловолосый кряжистый мужик, не обращая внимания на ядреный, явно антисоветский текст. — Чем можем, делимся — сама не берет. Говорит — детей лучше кормите, меня выкармливать — корм переводить. И ведь права, старая, не поспоришь. На выпей, лучше.
Новый собеседник протянул Викторову стакан.
Кто-то язвительно выступил с рифмованным речитативом, тут же куплет подхватил второй голос:
Народ дружно грохнул хоровым пением:
Потом они, кроме язвительных частушек пели протяжные песни, о чем-то жарко спорили, выходили курить на крыльцо, где Викторова скрутило от жесткой деревенской махорки, затем снова сели за стол и там пили и пили. Он пытался записать хоть что-то из ярких выражений, но получались слабочитаемые каракули — рука отказывалась выводить буквы. Тетрадки затем забрали и посадили за них девочку, которая высунув от старания язык записывала какой-то текст сразу и одновременно надиктовываемый ей несколькими бабками и ухабистыми мужиками, в том числе и престарелой хозяйкой дома. Викторов в последствии с удивлением прочел записанный текст, никак не похожий на размеренные песнопения, который, похоже, просто стенографировал происходящее: