ночью
по небу
огромных звезд,
наивен и самоуверен.
Мелом
написал на двери:
«Я ушел
толочь по Вселенной
битый кирпич шагов!»
* * *
Я хотел бы
тобой быть, собака!
Лаять,
бросаться лапами на забор,
прыгать
и скалить зубы, пытаясь
поймать за крыло ворон!
* * *
Письма
я перечитываю четыре раза:
утром, днем, вечером
и ночью.
Постигаю бесконечно глубоко
смысл слов
и бесконечно глубоко
забываю.
Так опадают листья осенью –
в пропасть:
с золотом – серебро
(бесконечный,
чарующий
звон
металла).
* * *
Вот из-за облака
выглянула звезда,
искорка искренняя,
голубоглазая;
а из глаза дома
поползла слеза,
огромная,
веретенообразная.
Мне подумалось:
вот это – грусть,
вот это – печаль
отчаянная.
Если сейчас уйду –
не вернусь,
встречу
необычайное.
* * *
Какой тяжелый снег,
какой ужасно белый!
Какой ужасно белый,
какой тяжелый снег!
Он падает и па-
дает на пьедесталы,
тяжелый и усталый,
чья тишина слепа!..
* * *
Как стремительно летят облака!
Удивительный сегодня день!
Это Гелиос сошел с небес,
разлилась огненная река!
Удивительный сегодня день,
ослепительный, как никогда!
Это Гелиос сошел с небес,
разлилась огненная река!
Шкатулка
Подарили поэту шкатулку –
то была очень грустная шутка.
И была та шкатулка прелестной –
приняла она облик женский.
Не кладет он в нее ни полушки,
не приносит она ему счастья.
И поэт говорит печально:
«Что положишь, то и получишь!..»
* * *
Ты расти, расти, моя елочка!
мой зеленый друг,
мой веселый друг,
мой хороший друг,
мое солнышко!
Ты невеста моя!
Ты венец всего!
Ты печаль моя
и заботушка!
Ты утешь меня
и прости меня,
и забудь меня,
мое солнышко!
* * *
Огромный город,
в котором нет тебя –
тусклые окна,
в которых нет огня.
Как океан, огромный,
словно пустыня, тусклый;
пыльные окна,
точно глаза без мысли.
* * *
Напиши мне письмо.
Несколько дней пройдет,
прилетит оно
и меня найдет.
Я открою конверт голубой
и узнаю, что с тобой,
где твои шаги промелькнули,
где твои глаза улыбнулись.
Но ведь ты не напишешь письмо.
Мы с тобой случайно увидимся,
подойду к тебе – ты обидишься:
мы с тобой незнакомы давно!
* * *
Кто пить горазд,
кто залихватски курит,
кто языком молоть
зерно кудрявой дури
способен битый час!..
* * *
Грязным комом упал с высоты,
до бесчувствия пьян – как не стыдно!
Лучезарное утро открыло вежды,
заглянуло в глаза небрежно.
Залпом выпил стакан воды,
соскоблил со сковороды
пару ложек сухой картошки,
вышел – все еще пьян немножко.
На проспекте висят плетнями
рестораны и кинотеатры…
* * *
На прошлом
плесень смыть;
задернуть занавеску
на зеркале –
и все забыть!
* * *
Животное прошло
от подвала, проходным двором,
молчком
по переулку пустому
к ограде реки,
зубами блестя
и стальной чешуей,
зубцами хребта золотыми.
Мотнуло хвостом
и спустилось к воде;
мелькнув перепонками лап,
в свою вернулось стихию.
* * *
Послушайте,
далекий друг,
все изменилось
теперь вокруг!
Были мы друзьями
не разлей вода,
остались приятелями
навсегда.
Собратья навек,
поэты, философы –
когда-нибудь встретимся
носом к носу.
Семь пуль в затылок:
«Прощайте, друг!» -
все изменилось
теперь вокруг!
* * *
Надел на себя новый возраст,
оставшись в глубине себя прежним.
Моя издерганная юность
была потрачена напрасно!
* * *
У Лермонтова – про купца
Калашникова сказ,
а я про нынешнего хитреца
пишу рассказ.
Достался Лермонтову в дар
Кавказ,
а мне вчера большой удар
нанес портвейн «Кавказ».
* * *
Послушай, дорогая:
позволь войти в тебя!
Я холоден, как лезвие ножа,
а ты совсем другая.
* * *
намаявшись,
уходят тени
на водопой,
на мордобой…
* * *
И вскочил тогда
покойничек отравленный,
обнял вдруг ее,
поцеловал!