А затем ветер стих. В воздухе пронесся долгий и сильный раскат грома. Первые тяжелые капли упали на мои листья, разбиваясь. Дождь становился сильнее, стуча по моей кроне быстрее, чаще, сильнее. Я пил влагу и слушал музыку стихии. Хотелось встряхнуться и петь. И я во всю шелестел листьями, включаясь в общую симфонию стихии.
Ливень медленно сменялся легким дождиком. И вот на мои листья упали последние капли. Я стоял умытый и счастливый. Первые лучи солнца выглянули, лаская меня, запели птицы. Я был рад и вместе с ними приветствовал солнце.
Птицы пели о жизни, тепле и радуге. Это слово я слышал впервые.
— Что такое радуга? — спросил я птиц.
— Солнечные лучики целуют капли и раскрашивают небо, — пропела иволга.
— Красным.
— Оранжевым.
— Желтым.
— Зеленым.
— Голубым.
— Синим.
— Фиолетовым.
Защебетали вокруг другие птицы, обрушивая на меня поток новых непонятных слов.
Я долго думал о радуге. Мне очень хотелось увидеть разноцветное небо. Или хотя бы представить его, почувствовать. Несколько ночей сменилось прежде чем я решился спросить:
— Какой он «красный»?
— Безумный и горячий... опасный и защищающий… капризный и сладкий… стыдливый и влюбленный, — донеслось со всех сторон.
Безумный и горячий— огонь! Я тут же вспомнил его болезненные укусы. Я слышал как стенали деревья в соседнем лесу, погибая в пламени лесного пожара. Меня от той же участи спасли люди, щедро залив водой уже подбирающийся к стволу и кроне огонь. Да, огонь определенно красный.
А еще красной должна быть моя подружка божья коровка. Опасная для моих вредителей и защищающая мою кору.
Капризный розовый куст, который любил хвастаться своим великолепием, скорее всего красный. И ягоды земляники. Я помнил, как люди лакомились ими и приговаривали: «Сладко!».
А еще любовь красная, как сладкие поцелуи, стыд от первого соития под моей кроной и соленая влага, впитавшаяся в землю у моих корней.
Я представил первый цвет радуги, но совсем потерялся во времени, размышляя.
— Какой он «оранжевый»? — задал очередной вопрос.
— Теплый и целующий… сухой и осенний… озорной и суетливый… тягучий и липкий… жужжащий и жалящий, — получил очередной ответ.
Наверное, солнце оранжевое, ведь его лучи такие теплые. Особенно осенью. Когда мои листья становятся сухими и в итоге покидают ветви. Может и листья осенью оранжевые?
И скорее всего оранжевая и белочка, которая так озорно скачет по моим ветвям и часто ворует желуди. И смола, которая затягивает раны на теле, наверняка оранжевая. Обволакивает порезы, прилипает навечно, превращаясь со временем в каменный янтарь.
И дикие пчелы, которым я любезно разрешил свить с своих ветвях гнездо просто обязаны быть оранжевыми, потому что они постоянно жужжат и больно ранят своих обидчиков.
Теперь я чувствовал второй цвет радуги.
— Какой он «желтый»? — повторил я вопрос.
— Рыхлый и рассыпчатый… звонкий и громкий… щебечущий и поющий… дружелюбный и активный… веселый и счастливый… — донеслось в ответ.
Значит, песок, который помогает моим корням добраться до влаги желтый, тут же решил я. А еще птенчики, которые вылуплялись у моих подружек птиц. Они просто обязаны быть хоть немножко желтыми так громко и звонко они пищат. Поющая неподалеку иволга так же должна быть желтой, как и моя зимняя подружка синичка — очень уж звонко и громко она щебечет. А может человеческие детеныши желтые? Они льнут частенько к стволу, качаются на ветвях и суетятся вокруг. А еще смеются, звонко и счастливо. Смех уж желтый несомненно.
Теперь я осознал и третий цвет радуги.
— Какой он «зеленый»? — спросил наконец.
— Сочный и живой… молодой и растущий… ревнивый и скандальный… шелковый и обновляющийся…