— Да, пап.
— Немедленно ко мне, — отец орал так, что у меня заложило ухо. — Немедленно, Николай.
— Да… хорошо… я приеду.
Я даже не понял, что сказал это вслух. Ноги будто сами понесли меня — я не шёл, я проваливался по улице. Вызвал такси, сел, и всю дорогу у меня в голове метались мысли, как крысы в коробке:
успокоить отца
придумать, что говорить
не показать, что я разваливаюсь
не быть жалким
не быть ничтожным
Слово “ничтожный” всплывало снова и снова, как будто кто-то специально нажимал на больное место.
Я зашёл домой к отцу — и понял по тишине: он уже всё знает.
Отец стоял у окна. Не бросился. Не спросил “как ты”. Даже не повернулся сразу.
— Садись.
Я сел. И тут же встал. Потом снова сел. Колено прыгало само по себе, я не мог остановить.
— Ты что… болен? — холодно спросил отец, наконец повернувшись.
— Нет. Просто… просто день тяжёлый.
— День тяжёлый? — он усмехнулся так, что меня передёрнуло. — Ты выглядишь так, будто тебя вытаскивали из канавы.
Я хотел сказать “это из-за Риты”, хотел выставить себя жертвой, но язык запнулся. Потому что рядом с отцом врать было сложнее: он смотрел так, будто видел меня насквозь.
Отец медленно подошёл ближе.
И сказал очень ровно, без крика — и от этого было хуже:
—Деньги из сейфа брал ты.
У меня внутри что-то упало.
— Пап… я…
— Молчи, — отрезал он. — Сначала слушай. Потом будешь выкручиваться.
Я сглотнул. Руки вспотели. Я вытер ладони о штаны, но стало только хуже.
— Ты думаешь, я не вижу цифры? — продолжил отец. — Ты думаешь, я не слышу людей? Ты думаешь, я не понимаю, почему ты “вдруг” стал приходить вовремя?
— Пап, я… это временно. Я верну. Я просто…
— Ты просто что? — отец поднял бровь. — Ты просто решил, что ты имеешь право?
Слова ударили так, что у меня вдруг защипало в глазах. Я отвернулся, быстро, как подросток, чтобы не заметили.
— Я твой сын, — выдохнул я глухо. — Ты мне должен…
Я сам услышал, как это звучит — жалко.
Отец не повысил голос. Он только чуть наклонил голову.
— Я тебе должен? — переспросил он медленно. — Я тебе должен за то, что ты сделал из себя?
Меня прорвало.
— Ты не понимаешь! — сорвалось у меня, слишком громко. — Ты вообще ничего не понимаешь! Там… там такие люди…
Отец резко подошёл, ударил ладонью по столу — не сильно, но так, что я вздрогнул.
— Какие люди? — коротко. — Говори.
И у меня вдруг сдуло всё “идеальное”. Всё, что я пытался держать.
Я смотрел на него и не мог вытащить слова.
— Пап… — голос дрогнул. — Я… я влез.
— Куда?
Я сглотнул, и слёзы всё-таки полезли. Я ненавидел себя за это, но остановиться уже не мог.
— В казино.
Отец молчал. Но это молчание было таким, что мне хотелось провалиться под пол.
— И… я проиграл, — продолжил я, уже захлёбываясь. — Я думал, отыграюсь. Я думал… я думал, что это просто… шанс. Я… я не смог остановиться.
Я провёл ладонью по лицу, как будто можно стереть реальность.
— Я должен. Много. Я… я полез в сейф, потому что… потому что я не знал, что делать…
Отец стоял неподвижно. Не утешал. Не жалел.
— Икра, — выдавил я дальше, как признание на суде. — Они… они заставили меня. Сказали… перевозить. Икра. Без документов. Я уже… мы уже сделали… один раз…
Слова сыпались, как мусор из прорванного пакета.
— Риту… — я всхлипнул, и это прозвучало совсем по-детски. — Риту забрали. Это из-за меня. Из-за меня, пап. Я хотел… я хотел её увезти… я хотел всё исправить…
Я закрыл лицо руками. Плечи затряслись.
— Я не могу без неё, — выдохнул я сквозь ладони. — Я не могу. Я… я без неё никто.
Отец смотрел долго. Потом произнёс наконец — резко, по-живому:
— Ты уже без неё никто, Николай. Ты это сделал сам.