— Не отворачивайся. — Смотри. На. Меня.
Она смотрела. И в этом взгляде было всё: стыд, азарт, желание и странное облегчение — потому что наконец кто-то сильный держит её так, что не страшно.
Её голос сорвался — громко, некрасиво, по-настоящему. И когда она попыталась закрыть рот ладонью, поймал руку и прижал обратно к столу.
— Нет, — спокойно. — Не прячься.
Потом замедлился внезапно — на самой грани, когда ей уже было мало воздуха и много ощущения. Наклонился к уху, шепнул:
— Вот ты моя, Маргарита. Запомни.
И снова ускорился — резко, коротко, жёстко по темпу, так, что у неё дрогнули колени, и она вцепилась в край стола, будто это единственное, что удерживает мир на месте.
Я кончил в неё со вздохом. Я чувствовал, как Рита сокращалась, и мне льстило, что я не помогал ей руками довести себя до оргазма. Я понимал: это у неё тоже было в первый раз — когда она смогла кончить с мужчиной в себе. Взгляд её плыл, румянец был ей к лицу. Я поцеловал её в висок.
После я помог ей спуститься со стола, провёл в ванную, включил воду. Не обсуждал. Делал. И только когда она стояла под тёплой струёй, я опёрся плечом о дверной косяк и посмотрел на неё — спокойно, без голода.
— Ты мне понравилась сегодня, — добавил я ровно. — Не только телом.
Глава 25
Рита
Это было самый незабываемый вечер — наступили выходные, и мы выбрались на прогулку. Я чувствовала себя уверенно, как будто внутри наконец включили свет: не яркий прожектор, а тёплую лампу, от которой перестаёшь шарахаться от каждой тени.
Мы шли по парку, держась за руки. Арам обнимал меня так естественно, будто это не жест, а его нормальное состояние — “рядом”. У входа в кофейню купили кофе, и я поймала себя на смешной мысли: вот так выглядит жизнь, в которой тебя не проверяют каждую минуту — не ищут слабое место, не крутят на нервах. Мне хотелось летать на крыльях — гормоны кричали, что он “тот самый”, и я впервые за долгое время позволила себе не спорить с ними.
Мы выбрали самую отдалённую лавочку. Говорили обо всём — и одновременно ни о чём важном. И это было важнее любой “глубины”: просто сидеть рядом и не думать, как правильно смотреть, как правильно дышать, как правильно отвечать, чтобы не разозлить.
Арам рассказывал о прошлом, о детстве — не трагично, не жалуясь, а ровно. Про то, как любит отдыхать в уединении и в природе, как ему легче думать, когда вокруг не стены, а воздух. Я слушала и ловила себя на том, что запоминаю интонации. Меня почему-то успокаивало, что он может говорить о себе без театра.
Мы даже договорились познакомиться с родителями друг друга. Эта фраза прозвучала так буднично, что я сначала не поверила, а потом внутри потеплело: значит, он не “на время”. Значит, он не боится назвать вещи своими именами.
Каждая полоса непременно заканчивается — в такой неспешной неге прошли выходные.
Наступил понедельник, погода была осеннее-мерзкая, не хотелось вставать совершенно. Я прилипла к подушке — она не хотела отпускать меня, и у нас это было взаимно. Но утро — утренний ритуал, расписание, планы на неделю и на сам понедельник. Мы переговаривались за завтраком.
В понедельник — совещание со всеми отделами: передать ТЗ, послушать всех. Во вторник — встреча с потенциальными партнёрами и отдел маркетинга: будем разрабатывать новую стратегию. Среда, четверг — в рабочем порядке. Пятница должна быть маленьким праздником.
— Но мы идём на вечеринку, организованную Дамиром, владельцем того самого казино, — сказал Арам буднично, будто это просто ещё один пункт в календаре.
У меня внутри что-то неприятно ухнуло, как будто сердце на секунду провалилось вниз.
— Там будет Ник? — спросила я, хотя знала ответ.
— Конечно. Вам нужно поговорить. Он тебя ищет.
И вот тут меня накрыло. Страхом. Тупым, взрослым страхом, который не про “что он скажет”, а про “что он сделает”.
Потому что Ник умеет мстить не ударами, а неудобством. Он не тот, кто “убьёт”. Он тот, кто испортит жизнь так, чтобы ты сама попросила пощады. Он умеет превращать день в липкую тревогу, неделю — в напряжение, жизнь — в постоянное “не высовывайся”.
Ира… вот за неё мне реально страшно.
Если он поймёт, что Ира мне важна, он сделает её моей слабостью. Начнёт давить не на меня — через неё. И если поймёт, что я боюсь за родителей, за семью, за репутацию — он сделает и это рычагом. У него всегда так: чужое важное становится удобной ручкой, за которую можно дёрнуть.
И ещё один страх, который я почти ненавидела в себе: позор. Не тот, что “я виновата”, а тот, что меня разденут словами. Вынесут на чужие языки. Сделают из моей жизни сплетню, а из моего лица — чужое развлечение. Ник любил “приличие” только как витрину. И если витрина трескается — он не чинит, он обвиняет того, кто рядом.