Он повернулся к Амиру:
— Амир, скажи Коле, что хотел сказать. И отпускаем его. Он тут уже воздух портит.
Амир стоял рядом — почти по-отцовски — погладил меня по спине. Этот жест был спокойным, но у меня внутри всё равно сжалось: “сейчас”.
Я решилась. Глотнула, чтобы голос не дрожал.
— Ник. Николай. Я живу с другим. У меня всё хорошо. Я больше не твоя невеста. Не надо искать меня. Не звони Ире. Не приезжай к моим родителям. Займись своей жизнью. Тебе нужен психолог… или психиатр.
Я сказала это и почувствовала, как мне становится холодно. Потому что самое страшное было не его злость. Самое страшное — мой стыд. Мой потаённый страх позора. Что он начнёт орать, вываливать грязь, заставит людей смотреть на меня чужими глазами.
Ник дёрнулся ко мне, но Арам встал так, что я оказалась за его плечом, прикрытая.
— Рита, ты с ума сошла?! — Ник сорвался. — Я нормальный! Я здоровый! А ты что… стала с ним, да? Ты мне изменяешь?!
Голос ломался. Он то нападал, то распадался на истерику.
— Я тебя никогда не прощу! Ты прибежишь ко мне — а я тебя не прощу!
Он снова попытался рвануться, но не смог — его будто держал воздух. Тогда он сделал единственное, что было ему доступно: плюнул в мою сторону.
Всё внутри перевернулось. Страх. Отвращение. Унижение — как грязная вода на лицо.
Арам ударил его в солнечное сплетение — коротко, точно, без лишних движений. Ник согнулся пополам, хватая воздух, как рыба.
— Шлюха! — захрипел он, выпрямляясь на остатках злости. — Рита, ты шлюха! Все узнают, что ты шлюха!
И засмеялся. Смех был не живой — стеклянный, рваный.
— Мамочка твоя удивится! Все удивятся! Ритка — шлюха! Я всем расскажу, что мы познакомились не в аптеке, а на трассе! Ха-ха! Я тебе такую биографию устрою, что каждый будет знать тебя как “Ритка-трасса-М15”! Ха-ха!
Меня будто облили помоями при всех. Я стояла, и во мне стыло одно: вот оно, чего я боялась. Не боли. Не угроз. А позора.
Ник вдруг осёкся. Глаза дёрнулись. И — как будто переключатель щёлкнул — он сорвался в другую крайность.
— Рит… — голос стал ниже, жалким. — Рита… я… я не то сказал. Я… слышишь? Я просто… я не могу без тебя.
Он шагнул ближе — уже не как хищник, а как человек, который тонет и хватается за край.
— Рит, пойдём домой. Пожалуйста. Я всё исправлю. Я… я же твой… я же…
И он рухнул на колени.
Прямо там, перед Дамиром, перед Лейлой, перед всеми.
— Рита, — задыхаясь, повторил он. — Я прошу. Я умоляю. Скажи им… скажи, что ты со мной. Скажи, что ты моя. Пожалуйста…
Лейла медленно повернулась к Дамиру, положила ладонь ему на плечо и наклонилась так, чтобы Ник это увидел. Ластилась. Демонстративно. Без стыда. Показывая разницу: где власть — и где тот, кто валяется у ног.
Дамир даже не посмотрел на Ника. Только чуть наклонил голову к Лейле, будто она его украшение.
Ник это увидел — и снова сорвался. В одно мгновение мольба сгорела, осталась ярость.
— Ты… ты специально?! — он рванулся вверх, шатаясь. — Ты меня унижаешь Рита! Ты… ты…
Он сделал шаг ко мне. Второй. Руки дрожали.
— Рита… — прошипел он. — Ты пожалеешь…
И в следующую секунду он замахнулся.
Я даже не успела вдохнуть — только увидела движение.
Но удар не дошёл.
Его перехватили. Жёстко. Быстро. Чужие руки — охрана — вцепились в него, как в мешок с мусором. Ник вырывался, орал, смеялся, снова орал. Его тащили к выходу, а он всё пытался повернуть голову ко мне:
— Рита! Слышишь?! Это не конец! Это не конец!
Дверь закрылась.
В кабинете повисла мёртвая тишина.
Лейла спокойно допила коктейль через трубочку и улыбнулась — так, будто всё прошло ровно так, как она и ожидала.
Глава 27
Ник
Меня вытащили из кабинета, как преступника. Не “проводили” — вытолкнули, отрезали от воздуха, от света, от их спокойных лиц. Я ещё слышал за спиной смех и шорох бокалов, а у меня внутри всё уже гремело пустотой и злостью.
Рита.
Её имя прокатилось по языку, как горькая таблетка, которую нельзя выплюнуть. Я не думал “что я сделал не так”. У меня было одно ощущение: меня унизили. И унизили при ней. При этой аптечной девке, которая должна была молчать, прятать глаза и ждать, пока я решу.
Она не ждала.
Значит, её надо наказать.
Я шёл к выходу, и каждый шаг отдавался в голове глухим: не моя — значит, ничья. Раз не моя — значит, я сделаю так, что никто не захочет её брать. Никто не будет смотреть на неё так, как смотрел я. Никто не будет называть её “хорошей”. Никто не будет держать её за руку и делать вид, что она чистая.