Слово “сесть” ударило в голову как молотком.
— Па… ну какой продать фирму? — у меня голос стал тоньше, чем хотелось. — Ты мне её обещал.
— Я тебе ничего не обещал! — он резко хлопнул ладонью по столу, и мои ноги сами слетели на пол. — Ты ребёнок. Ты всегда был ребёнком. Тебе всё надо “подарить”. А теперь ты мне принёс в дом войну.
— Это не я начал! — сорвалось с меня. — Это он! Это Арам! Это Рита! Они всё устроили!
Отец наклонился ко мне, так близко, что я почувствовал его дыхание.
— Ты принимаешь наркотики? — спросил он тихо.
Я замер. Внутри всё провалилось.
— Нет… — сказал я слишком быстро.
— У тебя руки трясутся, Николай. — Он говорил уже не громко. Он говорил страшно спокойно. — У тебя бредовые идеи, скачки настроения, агрессия, мания величия. Ты сидишь в моём кресле, как король, когда вокруг пожар.
— Я не псих! — взвизгнул я. — Я нормальный! Это вы все меня довели!
Отец потянулся к телефону. Коротко кому-то написал. Потом подошёл вплотную, посмотрел мне в глаза и сказал так, будто ставил печать:
— Ты сошёл с ума.
— Не смей… — я поднялся, но пошатнулся. — Не смей так говорить со мной.
Я шагнул к нему, а он не отступил. И от этого меня прошило: я впервые увидел в нём не отца, а стену. Стену, которая устала. Стену, которая решила: “хватит”.
Мы стояли и смотрели друг на друга — пятнадцать минут. Мне казалось, что время ломается. Что в кабинете становится то слишком ярко, то слишком темно. Я слышал шум офиса, как море за дверью, и внутри этого моря тонул.
Дверь снова открылась.
Зашли двое в белых халатах и ещё двое — крепкие, в сером, без халатов. Санитары. Я сразу понял. По походке. По взгляду. Они не смотрят на тебя как на человека. Они смотрят как на задачу.
— Что, кому-то плохо? — спросил я, глупо, как будто это шутка.
Отец молча вышел. Даже не посмотрел назад.
И это было хуже всего.
— Николай, — мягко сказал один врач. — Мы просто поговорим. Обследование. Ничего страшного.
— Я никуда не поеду, — сказал я, и голос сорвался. — Вы не имеете права!
— Имеем, — спокойно ответил второй. — Ваш отец подписал.
“Подписал” — слово, от которого мир поплыл.
Я рванулся к двери, но один из санитаров шагнул мне наперерез. Второй встал сзади.
— Руки уберите! — я заорал. — Вы кто такие?!
— Спокойно, — сказал санитар и взял меня за локоть.
Я вырвал руку. Резко. Дёрнулся. И в следующую секунду почувствовал, как меня берут с двух сторон. Без грубости, но железно. Как берут того, кто будет дёргаться.
— Какая психушка?! — кричал я. — Вы что, охренели?! Я здоровый! Я нормальный! Я… я вам всем покажу!
Я попытался подогнуть ноги, повиснуть “мешком”, чтобы меня не смогли утащить. Смешно. Жалко. Но это была последняя попытка контролировать хоть что-то.
Они всё равно тащили.
Я слышал, как кто-то из офиса ахнул, как кто-то быстро отвёл глаза. Я пытался вырваться, а получалось только дёргаться, как рыба на берегу.
— Это ошибка! — орал я. — Это всё из-за Риты! Из-за неё! Она моя! Она…
Слова запутались. Слёзы выступили сами, без разрешения. Я ненавидел себя за это.
— Пап! — выкрикнул я, уже не злостью — страхом. — Папа! Скажи им!
Ответа не было.
Меня вывели в коридор, и двери офиса закрылись за мной так спокойно, будто меня никогда тут и не было.
И вот тогда я понял: меня действительно списали.
Не враги. Не казино.
Свой. Родной.
Отец.
И это сломало меня громче всего.
Рита
Ещё днём, в переговорной, это звучало почти как сухая юридическая формулировка. Без истерики. Без “бедный Ник”. Только цифры, риски и то, что в этой игре человек становится строкой в документе.
Переговорная у Арама всегда пахла одним и тем же: кофе, бумагой и контролем. Стены глушили звук так, будто тут не разговаривают — тут решают. Я сидела напротив него, в своём чёрном костюме, и впервые в жизни чувствовала себя не фармацевтом, а человеком, который держит в руках чью-то судьбу. Плохое ощущение.
Арам пролистал отчёты — коротко, резко, как будто не читает, а проверяет пульс.
— Он перешёл границу, — сказал он без эмоций. — И если не остановить, он переступит ещё десять.
Я видела у него на экране: скрины, списки контактов, время отправки, первые вбросы, реакцию пабликов. Там не было “любовной драмы”. Там была схема. Как маршрут на карте: от слабости — к преступлению, от обиды — к мести, от мести — к катастрофе.