Она поднялась. Я встал за её спиной, вдыхая запах волос. Пока я возился со своим ремнем, она резким движением расстегнула джинсы и позволила им сползти ниже бедер. Когда она повернулась ко мне, я сел и расставил ноги, создавая пространство, в которое она медленно опустилась. Она была уже совсем мокрой. Я прижался губами к её шее, помогая ей устроиться, чувствуя, как внутри закипает нетерпение.
— Я не смогу долго, — прохрипел я ей в ухо. — Всё закончится быстро.
Диана лишь коротко кивнула. В моей голове, словно кадры старой пленки, прокручивались варианты финала. Я не хотел детей, не хотел портить её одежду, но и оставлять следы на грязном полу беседки казалось мне неправильным. Мысль о её рту мелькнула и тут же исчезла — я знал, что не смогу поцеловать её снова, пока она не почистит зубы.
— Прости меня, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим в этой пустоте. — Прости.
Я приподнял её, меняя угол, и резко вошел туда, где она не ждала. Несмотря на естественную смазку, её тело было не готово к такому вторжению. Воздух прорезал её вскрик — резкий, болезненный, который тут же захлебнулся в моем собственном выдохе. Я кончил обильно, чувствуя, как пульсирует кровь в висках.
Я крепко прижал её к себе, лишая возможности пошевелиться или встать. Мои пальцы продолжали лениво перебирать её соски, пока она прерывисто дышала.
— Если не будешь плакать, я тебе позволю с меня слезть.
Она пару раз всхлипнула, а я едва сдерживал торжествующую улыбку. В этот момент, в этой тесной беседке, меня накрыло опьяняющее чувство абсолютной власти. Это было лучше, чем с любой другой женщиной до неё. Именно тогда я понял: я больше не буду «правильным с женщинами». Пусть для остального мира я остаюсь идеальным, застегнутым на все пуговицы человеком, но не с ней.
Я разжал руки и позволил ей встать.
Когда мы вышли, Диана была тише, чем раньше. Лицо чуть побледнело. Она смотрела куда-то мимо, словно пыталась вернуть себя в тело,и я так и не узнал, какой именно надлом привел её в стены этой элитной лечебницы.
Вечером я снова сидел напротив врача и говорил:
— Я учусь признавать ответственность.
— Я работаю над импульсивностью.
— Я принимаю границы.
И улыбался.
Потому что они не понимают главного:
меня нельзя “вылечить”. Меня можно только научить лучше прятаться.
Глава 32
Ник
Два дня тишины. Диана включила игнор и решила, что это урок. А я решил, что это пауза перед продолжением.
Отец перекрыл счета, мать дала наличку. Каждое утро я тренировал перед зеркалом “лицо раскаяния”. У врачей всё просто: скажи правильные слова — и тебе верят, потому что им нужно верить. Я кормил их “осознанием”. Они кивали, ставили галочки, улыбались. Система любит тех, кто делает все по ее правилам.
На третий день я принес Диане конфеты. Самый примитивный подарок для прощения. Она согласилась на прогулку, и я видел в её глазах эту смесь страха и желания быть моей. Мы ушли вглубь парка, подальше от санитаров с их таблетками и фальшивыми улыбками.
Мы молча дошли до беседки, я взял её за подбородок. Пальцы почувствовали дрожь — и это было вкуснее любого кайфа, потому что дрожь не подделаешь. Таблетки работали странно: они не делали меня “другим” и не выключали желания. Они просто дали мне пульт управления. Всё осталось на месте — злость, голод, потребность давить — но пропало главное: страх.
Я больше не чувствовал, что на меня смотрят, как на добычу. Не ощущал, что меня пытаются прижать, пристыдить, унизить. Будто кто-то снял с меня кожу тревоги, оставив только кость и волю.
В беседке пахло сыростью и старым деревом. Диана смотрела на меня с вызовом — она ждала боли, но я решил дать ей удовольствие. Я расстегнул её джинсы. Подсадил её на стол, заставляя принять нужную мне позу. Вид её беззащитности вызвал у меня не нежность, а холодное торжество.