Сначала я даже не понял.
Фон — какой-то бизнес-форум, свет, микрофоны, логотипы. Ведущий говорит бодро, как будто в мире нет долгов, шантажа и грязи — есть только “миссия”, “цели”, “развитие”. И потом камера находит её.
Маргарита Савельева.
Она стояла спокойно, собранно. Не “девочка из аптеки”. Не “Рита”. Маргарита. Представитель “Emirates Diamond”. Слова у неё ровные, лицо спокойное. Она отвечала так, как отвечают люди, которым есть что терять — и кто научился не показывать, что терять страшно.
Я сразу увидел руку.
Потому что такие вещи не проходят мимо. Камера взяла крупный план — и на её пальце было кольцо. Помолвочное. Свет поймал камень, и он вспыхнул холодно, дорого, нагло.
Как метка.
Как подпись.
Ведущий задал провокационный вопрос — слишком громко, слишком “случайно”, как будто ему заранее дали указание:
— Вы скоро станете совладелицей фирмы?
И она даже не моргнула.
— Я уже являюсь акционером.
Сказала это спокойно. Не оправдываясь. Не объясняя. Просто констатируя. Как будто это не её жизнь разломали, а она сама выбрала новый этаж.
Я почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее. Не злость даже — хуже. Чувство, будто у тебя что-то забрали и выставили на витрину.
Диана смотрела на экран с интересом, а потом перевела взгляд на меня — быстро, украдкой, как проверяют, выдержит ли человек.
А я не выдержал.
Дальше пошли кадры, где Маргарита выходит из офиса. Чёрное платье, каблуки, уверенная походка. И рядом с ней — мужчина. Тот самый. Я уже знал его лицо. Даже если бы не хотел — знал бы.
Он шёл рядом так, будто ему не нужно никому ничего доказывать.
Как будто он просто держит мир в кармане — и ему удобно.
Я почувствовал, как у меня поднимается давление. Сначала в висках. Потом в горле. Потом в груди — так, что воздух становится узким, как трубочка. Я вдохнул и не смог вдохнуть нормально, будто кто-то положил ладонь мне на трахею.
Ревность ударила резко. Остро. Не “ой, неприятно”. А как лом в ребро.
Она живёт без меня.
Она улыбается без меня.
Она собирается выйти замуж.
Не “за кого-то”. За него. За этого.
Я сидел на кровати Дианы, и картинка перед глазами стала слишком яркой, слишком чёткой. Как будто мне нарочно включили режим “видеть всё”. Я слышал голос ведущего, но слова уже не имели смысла. И кольцо — это кольцо — у меня в голове превратилось в приговор.
Диана медленно выключила звук.
— Тебе плохо? — спросила она тихо.
Вопрос был правильный, человеческий. Но в её голосе было что-то лишнее: не забота. Любопытство. Как у человека, который проверяет реакцию.
Я не ответил сразу. Я пытался дышать.
Пытался сделать лицо. Сделать вид, что мне всё равно. Что я взрослый. Что я выше этого.
Не получилось.
— Сними, — сказал я глухо, и сам не понял, кому: Диане, телевизору, Маргарите. — Сними это.
Диана посмотрела на меня так, будто я сказал что-то смешное.
— Это же просто репортаж, Ник.
Просто репортаж.
Конечно.
А я вдруг отчётливо понял: меня не ломает то, что она ушла. Меня ломает то, что она ушла красиво. По-деловому. Публично. Как будто я — ошибка, которую она исправила.
И от этого внутри поднимается такая ярость, что хочется сделать что-то… чтобы она снова вспомнила, что я существую.
Не “вспомнила” — ощутила.
Я встал, прошёлся по комнате. Туда-сюда. В этой клинике все ходят: они называют это “снять напряжение”. Я назвал бы это иначе: “не сойти с ума окончательно”.
Диана молчала. Она сидела, обняв колени, и смотрела на меня, как на кино.
Я остановился у окна. Снаружи — тёмный парк клиники, фонари, мокрый асфальт. Всё выглядит прилично, безопасно, ухоженно. А внутри у меня было неухоженно.
— Она не могла… — сказал я. Голос сорвался на хрип.
Диана усмехнулась. Этот короткий, сухой звук стал детонатором. В моей голове что-то лопнуло, и стерильный мир лечебницы залило багровым светом. Я сорвался. Схватил её за волосы, наматывая их на кулак, и наотмашь ударил по губам — за этот смех, за пренебрежение, за то, что она посмела быть не той, кем я хотел её видеть.