Я сидела в гостиной, держала чашку чая обеими руками, будто она могла удержать меня от реальности. Меня подташнивало с утра. Чай не помогал. В голове всплыла грешная мысль: «а вдруг…». Я машинально положила ладонь на живот, словно проверяла — есть ли там уже кто-то новый, тихий, невидимый, но настоящий. Пора сделать тест.
Ира без спроса взяла конфету из вазочки, развернула её и начала жевать так спокойно, как будто жевала чужие судьбы.
— Ты читала новости? — спросила она.
Я подняла глаза. В этот момент её взгляд на секунду метнулся в сторону Арама.
Арам сидел на диване в отдалении. Не рядом — так, чтобы не давить. И всё равно он давил. Самим фактом, что он здесь. Спокойный, собранный, в чёрной рубашке. У него даже молчание выглядело, как решение.
— Нет, — сказала я. — Не смотрела.
Ира вздохнула так, будто я только что призналась, что не умею читать.
— Тогда держи.
Она протянула мне телефон. На экране была новостная лента — пёстрая, липкая, громкая. Я видела заголовки, но мозг сначала не понимал букв. Потом понял. И внутри что-то стукнуло о стенку.
«Золотого мальчика обвинили в изнасиловании и побоях».
Чашка в моих руках дрогнула. Фарфор стукнулся о блюдце — сухо, резко, как выстрел в тишине.
— Не может такого быть, — вырвалось у меня. — Не может…
Ира подняла бровь.
— Может. Ещё как может.
Я почувствовала, как по спине прошёл холод. Не жалость. Не сочувствие. Страх другого рода — тот, который касается не Ника, а меня. Страх позора, который умеет цепляться за чужие истории, как грязь за подошву. Страх, что его сумасшествие снова укусит меня, даже если я уже не рядом.
Я потянулась к своему телефону. Дрожащими пальцами открыла контакты и зависла на номере родителей Ника. Позвонить? Сказать? Или это ловушка — любая моя реакция станет ниткой, за которую меня снова потянут?
— Не звони, — сказала Ира, будто читала мои пальцы. — Сейчас ты им ничем не поможешь. А себе навредишь легко.
— Но… — я не нашла слова.
Ира листнула дальше и нашла репортаж. Видео. Короткое, резкое, снятое с дрожащей руки, как любят соцсети. Там Ника вводили в зал суда.
Он шёл быстрыми короткими шагами, в наручниках или в чем-то похожем — не видно толком. Лицо как маска: то пустое, то вдруг дёрганое. Глаза не держали камеру — бегали. Он пытался выглядеть ровно и не мог. Рядом его отец — бледный, высохший, будто за сутки стал на десять лет старше. И охрана, и камеры, и чьи-то крики за кадром.
Мне стало неприятно физически. В горле поднялась тошнота — уже не от чая. От смысла.
— Господи… — выдохнула я.
Арам поднял взгляд от телефона, который держал в руке. Он слушал весь разговор молча, как человек, который не вмешивается эмоциями в чужую истерику.
— Деньгами это уже не замнёшь, — сказал он ровно. — Слишком публично. Слишком вкусно для толпы.
— Но можно же… — я попыталась.
— Можно только направить, — перебил он спокойно. — Суд будет. Вопрос не «будет ли». Вопрос «как именно». Срок, место, режим, лечение — вот где возможны решения.
Ира кивнула, как будто ей понравилось, что он говорит без иллюзий.
— И главное, Рит, — добавила она. — Это уже не твоя война.
Я резко посмотрела на неё.
— Как не моя? Это же… это же Ник. Это же…
— Это его последствия, — отрезала Ира. — И его выборы. Ты не обязана снова быть рядом, когда человек тонет и тянет тебя за волосы. Ты уже один раз едва не утонула.
Я сглотнула. Мне хотелось возразить. Но внутри поднялась другая правда: я больше не люблю его.
Арам встал. Подошёл ближе — не ко мне, а к пространству между мной и Ирой, как будто выстраивал линию обороны. Сказал тихо, но так, что спорить не хотелось:
— Рита, мы не вмешиваемся. Никак.
Я кивнула, как во сне. Не потому что согласилась сердцем — потому что поняла умом: любое вмешательство даст Нику повод. И даст его отцу и адвакату инструменты.
Пауза повисла тяжелая. Ира посмотрела на меня так, будто проверяла, выдержу ли.