— Тебе плохо? — спросила она уже мягче.
Я хотела сказать «нет», но организм сказал раньше меня: желудок сжался, горло поднялось.
— Меня тошнит, — призналась я. — С утра.
Ира наклонилась ближе, внимательно.
— Отравилась?
Я покачала головой. Ладонь снова легла на живот почти автоматически.
— Я… думаю о тесте.
Ира улыбнулась уголком губ — как человек, который любит драму, но уважает жизнь.
— Сделай. Сегодня.
Арам ничего не сказал, но его взгляд стал другим. Не голодным, не властным — собранным, защитным. В нём появилось то, что пугает сильнее секса: ответственность.
— Если подтвердится, — произнёс он после секунды, — мы просто расширим план.
«Расширим план». Не «поздравляю». Не «рад». Не «ты готова?». Просто: план. И почему-то это меня успокоило.
Ира встала, подошла к окну, глянула наружу, будто проверяла, нет ли снаружи ещё одной угрозы.
— Есть ещё кое-что, — сказала она.
Я напряглась.
— ДАЛЬВОЗ. В офисе сейчас ад. И… — она задержала паузу. — Я слышала, что отцу Ника предлагают «выход».
Арам мгновенно поднял бровь.
— Кто предлагает? — спросил он.
Ира пожала плечом.
— Те, кто умеет делать предложения без подписи.
Я снова посмотрела на телефон. На Ника в коридоре суда. На отца рядом. На камеры. На заголовки.
И впервые за долгое время мне стало ясно: к эпилогу мы придём не через “счастливый конец”. А через выбор — чью правду мы оставим в живых.
В то же время. Офис ДАЛЬВОЗ.
Переговорная была забита воздухом, который не спасает. Вся компания будто держалась на одном вдохе — и этот вдох заканчивался.
Отец Ника сидел у стола, не снимая пальто. Пальто было дорогим, но сидело плохо: человек в нём стал меньше. Серая кожа. Красные глаза. Руки, которые чуть подрагивали, когда он тянулся к стакану воды.
Напротив — двое. Оба одеты просто, но правильно: так, чтобы было понятно — они не работают “на зарплату”. Лица спокойные, голоса низкие, движения без суеты. Те самые люди, которые вежливо спрашивают, потому что знают ответ.
— Что вы хотите? — спросил отец Ника сухо. — Конкретно.
Один из мужчин посмотрел на второго, как будто проверял, можно ли говорить. Потом сказал:
— Мы хотим, чтобы компания осталась жить.
— И при чём тут мой сын? — резко.
— Его не отпустят, — продолжил первый. — Но можно смягчить формулировки. Есть потерпевшая. Есть экспертизы. Есть видео. Есть свидетели. Это уже не «замять».
— Значит, вы пришли не ко мне, — сказал отец и устало усмехнулся. — Идите к судье.
— Судью не покупают в лоб, — мужчина даже улыбнулся. — Его кормят обстоятельствами. Нужными обстоятельствами.
Отец молчал. Он понимал язык. Просто делал вид, что не понимает — потому что так легче жить.
— Что вы от меня хотите? — спросил он снова, уже тише. — Я вижу проверки. Я вижу срывы рейсов. Я вижу, что нас хотят разорвать. Фирма скоро начнёт работать в минус. Её можно будет только продать по частям.
Первый мужчина кивнул.
— Вот. Вы уже сами произнесли слово «продать». Мы пришли предложить вариант, где вы не теряете всё сразу.
— То есть вы хотите купить? — отец поднял глаза.
— Не купить, — второй чуть наклонился вперёд. — Забрать. Разница в том, что вам дадут ощущение, что вы сами согласились.
Отец резко встал.
— Пошли вон.
Мужчины не двинулись.
— Не надо сцены. Здесь нет журналистов. Здесь нет камер. Здесь есть только цифры и сроки.
— Какие сроки?
— Пять дней, — ответил второй. — Потом будет поздно. Потом начнут аресты счетов, блокировки, уголовные хвосты. И вы будете не “отец золотого мальчика”, а “соучастник разных схем”.
Отец побледнел.
Отец опустился обратно на стул, как будто ноги вдруг перестали держать.
— Что вы предлагаете? — спросил он глухо.