У подъезда Антон попросил мой номер. Тогда я сказала, что у меня есть жених.
Лицо у него не дрогнуло — будто он ожидал этот ответ. Он только улыбнулся:
— Неудивительно. Такой ангел, как вы, уже занят.
Поблагодарил за прогулку, развернулся и ушёл. И, как позже выяснилось, моё хорошее настроение он прихватил с собой.
Я открыла дверь квартиры — и тишина ударила по ушам.
Прошла в спальню: Ник спит. На тумбочке бутылка виски. Он в одежде. Телефон рядом. На кухне — ещё одна бутылка.
Сколько же он выпил? И почему?
Я налила в кружку воды, вернулась в комнату, потрясла его за плечо — никакой реакции. Последний вариант разбудить Ника оказался самым мерзким: я плеснула ему холодной водой в лицо.
Ник подскочил мгновенно.
— Ты что, совсем рехнулась? Сотрясение — последние мозги выбило?
Я поджала губы, развернулась и ушла на кухню. Он что-то кричал мне вслед, а у меня в ушах стоял шум — будто всё ещё больница, капельницы, лампы.
Что случилось с Ником? Он никогда не орал на меня. Никогда не напивался до такого состояния. И почему вчера не брал трубку?..
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Подходить к человеку в таком состоянии — бессмысленно.
Он вошёл на кухню и остановился напротив, глядя на меня так, будто это я ему что-то должна.
— Рит, мне так плохо… Ну зачем ты вылила на меня воду? У тебя что-то срочное? Такое, что не терпит? И вообще… почему ты не в больнице? Ты сама говорила — минимум десять дней стационара, а прошла только половина.
— Ник, для начала — доброе утро. Меня бессмысленно было держать в больнице. Кроме глюкозы мне почти ничего не делали. Я чувствую себя нормально, попросила выписать. Марк Аркадьевич дал рекомендации и отпустил с миром. — Я отвернулась к окну и сказала уже тише: — А вот ты… Я весь вечер звонила и писала. Где ты был? Почему не брал трубку?
Я смотрела в стекло и будто никуда не смотрела. Шум не уходил.
Ник подошёл сзади, поцеловал в плечо.
— Милая… прости меня за эмоциональность. Я всё тебе расскажу.
Я повернулась. Он выглядел виноватым — так, как он умел: будто вот-вот развалится от стыда, и ты обязана его пожалеть. Сердце сжалось: значит, правда что-то произошло.
Я села на стул. Он опустился рядом, почти на пол, упёрся лбом мне в колени, начал целовать мои ноги. Его ладони уже искали край джинсов — словно разговор можно отменить, если правильно отвлечь.
— Ник, подожди. Мне нужно в ванну. И ты мне ещё не рассказал, что произошло.
— Расскажу после ванны.
Он поднялся, легко поднял и меня — как будто я не человек, а решение. Потянул в ванную, поставил на коврик и сам начал помогать мне раздеться. Я машинально потянулась к его рубашке. Она была влажной, мятой, с запахом алкоголя.
Он быстро взял инициативу в свои руки — как всегда, когда разговор ему неудобен.
Мы включили воду. Я зашла в душ первой. Пока я мылась, он стоял рядом у раковины, чистил зубы, поглядывая на меня через зеркало — терпеливо, выжидающе. Он будто давал мне время ровно настолько, чтобы потом сказать: «Я не мог».
Когда я почти закончила, он вошёл ко мне под струи.
— Риточка… я больше не могу смотреть и не трогать тебя, — сказал он так тихо, будто это признание, а не просьба. — Ты сводишь меня с ума.
Вода стекала по его плечам, пар делал воздух плотным, и мне вдруг стало тесно — не телом, а внутри. Я развернулась к нему лицом, но он мягко, уверенно развернул меня обратно, будто так и должно быть.
Ладонью надавил между лопаток — чтобы я прогнулась.
Плитка под ногами была скользкой. Я вцепилась в стену, боялась оступиться, а рёбра тут же отозвались тупой болью, как напоминание: будь осторожнее. Ник почувствовал моё напряжение и будто нарочно стал ласковее — медленнее, аккуратнее, правильнее.
— Ты такая красивая, — прошептал он мне в шею.
Приподнял мои мокрые волосы и начал целовать кожу под ухом — губами, как будто ставил отметины, потом ниже, ниже… Его ладони легли на грудь, пальцы нашли соски, погладили — не торопясь, будто он не спешит не потому, что бережёт, а потому что ему нравится, когда я поддаюсь.
Я чувствовала его возбуждение спиной — горячее, настойчивое. И по тому, как он задерживал дыхание, по тому, как сжимал пальцы сильнее, я понимала: ему хочется поскорее в меня войти.
И он контролировал себя.
Не из заботы — из расчёта. Сейчас у меня травма, сейчас нельзя переборщить. Сейчас нужно выглядеть идеальным: внимательным, бережным женихом. Но в его паузах, в том, как он сдерживался, было что-то злое, голодное — как будто он копил это “потом”.