К счастью, электричка остановилась, и веселая компания стала выходить. Настя почему-то обрадовалась, что им по пути - дорога-то от станции к озеру, куда, по-видимому, и направлялись туристы, была одна и проходила мимо деревни, где жил отец Насти. Она не стала обгонять своих попутчиков, пропустила их вперед и пошла сзади, однако потом поняла, что так продолжаться не может, потому что ее напряженный настойчивый взгляд был уже замечен, на нее время от времени оглядывались и особенно девушки. Настя решила отстать, свернула с дороги в лес и, отчасти по привычке, отчасти чтобы успокоиться, стала собирать цветы. Она медленно брела между деревьями, наклоняясь то за цветком, а то и за мелькнувшей в траве красной ягодкой, однако мысли ее были заняты странной встречей с человеком из тревожных сновидений.
Дорога, наконец, вышла из лесу и потянулась по лугу. Уже видна была и верхушка того самого дуба. Правда, после рокового удара молнии половина дерева отмерла, но другая его часть каким-то чудом уцелела и каждую весну покрывалась нежной молодой зеленью, а осенью на землю с глухим стуком падали крупные крепкие желуди.
Направляясь к дереву, Настя увидела, что под ним расположилась встретившаяся ей в электричке группа туристов, но было еще слишком далеко, чтобы понять, собираются ли туристы уходить или только сейчас присели немного передохнуть в тени. Она замедлила шаг и не знала, как теперь поступить - не могла она пройти мимо дуба, не оставив свой букетик у его корней, не прижавшись щекой к грубой, как бы покрытой глубокими морщинами, коре, но и подойти к дереву не осмеливалась.
Между тем расстояние сокращалось. Уже можно было различить силуэты людей. Настя напряженно всматривалась в них, поневоле отыскивая того, кто занимал сейчас ее мысли, и, конечно, без труда нашла его. Парень стоял под деревом и, прикрыв глаза ладонью, смотрел вверх. Настя невольно залюбовалась его статной фигурой с длинными прямыми ногами. Но вдруг, высоко подпрыгнув, он схватил нижнюю ветку дуба и стал сильно ее раскачивать, похоже, пытаясь отломить. Пушистая зеленая ветка покорно склонялась под безжалостными руками, но потом внезапно вырывалась и упруго взмывала вверх, теряя измятые листья. Однако незнакомец, войдя в азарт, не оставлял своих попыток. Вновь и вновь подпрыгивал он, хватаясь за ветку.
Если бы самой Насте вдруг стали выкручивать руки, то, наверное, она не чувствовала бы той боли, которая сдавила ей грудь при виде этой картины.
"Да что же это? Зачем? Что он делает?" - пронеслось в ее голове. Не помня себя, Настя с громким криком стремительно понеслась к дубу и с разбега вцепилась в парня, не давая ему прыгать. Но тот, не сразу сообразив, что происходит, пытался вырваться, чтобы продолжить свое занятие. Настя же не отступала. Нелепо изогнувшись и шумно пыхтя, она цепко держала его за одежду, не пуская к дереву. Парень оглянулся. Увидев Настю, он удивленно рассмеялся и снова подпрыгнул вверх.
- Не смей, - закричала Настя, - не смей, уходи! - Она забарабанила ему в спину кулаками.
С перекошенным от злобы лицом, с покрасневшими вдруг глазами парень обернулся к Насте и стал что-то выкрикивать, широко размахивая руками. Его лицо с презрительно шевелящимися губами было совсем близко, но Настя не понимала, что он говорит. И тут сильный, тяжелый и жгучий удар по щеке свалил ее на землю. Горячая удушающая волна прокатилась по ее телу, а в уши ворвался громоподобный шум. Настя обхватила голову руками, зажав уши и закрыв глаза, и не двигалась. А когда осторожно сдвинула ладони, то вдруг услышала шелест травы, пение птиц, заливистый лай какой-то невидимой собачонки, гудок далекой электрички... Это было, как музыка. Наверное, так и звучит музыка жизни...
Настя сидела на истоптанной траве и плакала, не замечая ни раскиданных цветов, ни рассыпавшихся бубликов, ни своих трусливо убегающих обидчиков.
"УЗНИК"
Торжественно-радостный перезвон огромных башенных часов взмыл ввысь вслед за напуганными этим звуками птицами, завис на мгновенье над площадью и раскатистым фейерверком осыпался на город. А вдогонку уже неслись первые гулкие удары.
- Раз, два, три,... - хором считают дети, играющие на площади.
- ...Четыре, пять, шесть... - озабоченно хмурит брови домохозяйка, выходя из магазина.
- ...Семь, восемь... - сверяет свои часы с городскими спешащий по делам служащий.
- ...Девять, десять, одиннадцать... - шепчет молоденькая продавщица и тихонько вздыхает - до вечера еще далеко.
Каждый раз звуки эти, долетавшие до тюрьмы, будоражили ее обитателей. Одни слушали их с тоской и болью, другие - с надеждой и ожиданием, третьи - с отчаянием и ненавистью.
Но был здесь человек, который всегда оставался равнодушным к этому пульсу городской жизни. Он не вел счет ни дням, ни годам. Зачем? Пожизненное заключение не давало ему никакой надежды на свободу. Да он как будто и не помышлял о ней. Пил, ел, спал, дышал - вот все, что составляло его существование. Часами мог лежать на узкой тюремной лежанке, бездумно уставившись в потолок остекленевшими глазами. Никогда не заговаривал с надзирателями, ничего не просил и не требовал, был всегда тих и безразлично спокоен. И глядя на его маленькую тщедушную фигурку, на простодушное бледное лицо с бесцветными глазами и белесыми ресницами, можно было только теряться в догадках о том преступлении, за которое так страшно был наказан этот неприметный человечек.
Время шло, облетал ароматный цвет садов, гнули ветки к земле тяжелые спелые плоды, окутывало золото опавшей листвы пушистое снежное покрывало, вновь набухали почки под весенним солнцем, и все это было где-то там, в другой, яркой, далекой и забытой жизни. Весь мир заключенного сузился до пределов крохотной, душной, полутемной камеры, где не было ни дня, ни ночи, а текло одно безликое и протяжное Время.
Но как-то среди дневной дремы почудился узнику еле слышный перезвон. Он был очень тихий, но настойчивый и вносил в душу какую-то непонятную сумятицу. Узник долго лежал, затаив дыхание и прислушиваясь к странным звукам, пока, наконец, не понял, что это просто весенняя капель. Ему вдруг стало отчего-то тревожно и тоскливо. Это было необычно, непонятно и как-то пугало. Он сел, свесив босые ноги и крепко охватив голову руками, пытаясь унять неожиданно взявшийся откуда-то озноб, но это не помогло. Тогда он быстрыми нервными шагами заходил по камере - казалось, так легче справиться с внезапно охватившим его волнением, но неожиданно заметил на грязных стенах и закопченном потолке солнечные зайчики и ощутил такой горячий толчок в груди, что поневоле снова сел.
Этот день навеки поселил в нем беспокойство и тоску. Звонкая весенняя капель словно пробудила узника от долгой спячки. Он напряженно вслушивался во все долетавшие до него звуки и даже стал внимательно присматриваться к людям, которые по долгу службы посещали его камеру. Он заметил, что они разного возраста, очень непохожие друг на друга, да и запах у каждого был свой: от одного пахло крепким трубочным табаком, от другого мятными жвачками, а третий, самый молодой, всегда был надушен одеколоном, резкий запах которого надолго оставался в камере.