Весна в том году выдалась особенно скоротечной, бурной. Рыхлые бело-голубые сугробы вдруг почернели под ослепительным солнцем, съежились, опали и, как по волшебству, растеклись веселыми быстрыми ручейками.
Но талая вода скоро сошла, не было больше солнечных бликов, не звенела капель, а беспокойство заключенного не проходило. Однажды, машинально поглощая ложку за ложкой тюремную похлебку, он вдруг выловил из миски перышко зеленого лука. Узник долго рассматривал его и вдруг беззвучно заплакал.
С тех пор всякий раз, как ему приносили еду, он осторожно и с подозрительностью разглядывал ее прежде, чем начать есть, но часто и вовсе отказывался от пищи и подолгу лежал на спине, о чем-то напряженно думая и, видимо, вспоминая.
А в городе уже вовсю кипела сирень, цвели сады, и воздух дрожал от жужжания пчел. И чудилось, что аромат этот проникает сквозь толщу старых стен, лишая обитателей тюрьмы покоя и сна.
Ночи заключенного стали так же тягостны, как и дни. Иногда ему удавалось впасть в тяжелое глухое забытье, но вскоре начинало казаться, что он падает вниз и долго летит в кромешной тьме. Он вздрагивал и просыпался, а потом уже никак не мог заснуть, перебирая мрачные мысли.
В одну из таких ночей услышал узник странный шорох в углу камеры. От испуга он резко вскочил и увидел смутно белеющую в темноте фигуру женщины. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и не шевелилась. Узник жадно всматривался в знакомые черты.
- Это ты? - выдохнул он. - Ты жива? Как ты сюда прошла?
- Ты хотел меня видеть? - шепотом спросила женщина. - Вот я здесь.
- Почему ты говоришь шепотом? А, тебе, наверное, больно? - тоже вдруг зашептал он, не сводя взгляда с сине-черных пятен на ее шее. - Да, да, я хотел тебя видеть, но никак не думал, что это возможно, - продолжал он, пытаясь дотронуться до едва различимой в сумраке руки.
Женщина слегка отодвинулась от него.
- Зачем я была тебе нужна? Ты что-то хочешь сказать мне? - все так же тихо спросила она.
- Да, да, я много думал, долго, - лихорадочно заговорил узник. - Я все понял. Я не имел права. Жизнь - это святое. Это все, что у нас есть. Я тоже хочу жить. Я боюсь смерти. Я понял самое главное. Что бы ни случилось, я не имел права... Нет ни у кого такого права - отнять у другого его жизнь, оборвать ее. Скажи мне, ты простила? Простила меня? Куда же ты? Постой! Где ты? Я не вижу тебя!
Дверь камеры загремела, и вошел привлеченный шумом надзиратель. Он наклонился над спящим узником, прислушиваясь к его неровному дыханию, а затем, подозрительно озираясь, вышел.
А крики из камеры заключенного стали повторяться каждую ночь, и постепенно к ним привыкли, как привыкли и к тому, что узник почти перестал есть, все время лежал, бессвязно бормоча что-то про себя, и однажды утром тюремный врач, которого привел толстый, добродушный, пропахший табаком надзиратель, увидел перед собой исхудавшего и ослабевшего человека с заострившимися чертами бескровного лица. Узник пытался что-то сказать. Привычным движением нащупывая пульс, врач наклонился к нему и услышал:
- Она простила меня, простила, пожалела... А я вот ее не пожалел...
Голова его поникла, и врач ощутил, что тонкая ниточка жизни, бившаяся в его руке, оборвалась.
"ВОЗВРАЩЕНИЕ"
Я никогда не был любителем так называемых курортных романов, хотя наслышан о них предостаточно. Возможно, дело было в том, что на отдых в самой ранней юности мы начали ездить большими дружными группами, в среду которых посторонних вводить было нежелательно. А потом эти наши группы постепенно стали распадаться на пары, и как-то так незаметно получилось, что бесхозными оказались трое: я, Пашка и Антон. Раза три мы так и ездили отдыхать втроем и прекрасно проводили время, без разногласий, нескучно и к тому же в единодушном убеждении, что отдых должен быть полноценным, от всего, в том числе и от женщин.
Но в то лето я отправился на юг один. И вовсе не потому, что оказался самым стойким холостяком. Просто на этот раз никак не совпадало время наших отпусков. В надежде на то, что этот вопрос все-таки удастся как-то решить, я дотянул до последнего, а потому посчитал самым разумным воспользоваться горящей путевкой и в результате попал пусть не в самый известный, но все же в очень милый и уютный санаторий с отличным доброжелательным персоналом и не слишком шумными отдыхающими.
И вот надо же было так случиться, что в самый первый день я увидел ее. Сначала был какой-то толчок, как будто я встретил давнюю знакомую, но не могу вспомнить, кто это и как ее зовут, просто захотелось оглянуться вслед. А вскоре мне уже приходилось бороться с желанием находиться рядом с ней или хотя бы где-нибудь поблизости. Захотелось познакомиться, но... Первейшая трудность заключалась в том, что эта женщина почти не бывала одна. С ней всегда находилась очень подвижная, а порой даже бурная, то ли сестра, то ли подруга.
Пока я размышлял, как бы найти такой предлог, чтобы мое знакомство с ней получилось вполне естественным, подвернулся очень удобный случай.
Надо сказать, санаторий, в котором мы отдыхали, затерялся среди огромных совхозных абрикосовых садов. Он был небольшим, уютным, но находился довольно далеко от моря. Однако для отдыхающих организовывались регулярные поездки к морю на автобусе, и каждая такая экскурсия всегда вызывала веселое оживление. Для меня же это был прекрасный шанс в располагавшей к тому обстановке завязать долгожданное знакомство.
Как я и думал, безмерно общительная подруга предмета моего внимания первой влетела в автобус, увлекая за собой толпу успевших подружиться с ней отпускников. Та, которая меня интересовала, естественно, поспешила за ней. Я проявил немного расторопности и оказался рядом со своей мечтой. Теперь уже просто по этикету полагалось представиться друг другу, что мы и сделали.
Мою попутчицу звали Варенькой. Она оказалась полной противоположностью своей подруги - сентиментальная, задумчивая, порой серьезная, с тихим низким голосом и плавными неторопливыми движениями. Всю дорогу она то и дело с беспокойством оглядывалась на заднее сиденье автобуса, где, отчаянно размахивая веточкой кипариса, ее неугомонная подруга Вероника дирижировала разноголосым хором отдыхающих, бойко исполнявших один за другим куплеты какой-то смешной песенки.
Я уже понимал, что рассчитывать на полное внимание Вареньки не приходится и, не удержавшись, спросил: