Вдруг Марфа резко остановилась. Она подняла руку, прислушиваясь. Олег замер тоже. Тишина стала абсолютной. Даже шелест листьев, который казался вечным фоном, стих. И в этой тишине он услышал — тихий, едва различимый треск сухой ветки где-то справа. А потом — слева. Словно кто-то невидимый обходил их по кругу.
— Он наблюдает, — прошептала Марфа. Её голос был спокоен, но Олег почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Не показывай страха. Но и дерзости не показывай. Иди. Ровно. Дыши.
Тропа перед ними раздваивалась. Одна тропа выглядела утоптанной, широкой, почти манящей. Другая — узкой, едва заметной, уходящей в густые заросли орешника. Олег инстинктивно шагнул было к широкой, но Марфа мягко удержала его за рукав плаща.
— А ну-ка, пришлый. Почувствуй. Куда ведёт настоящая тропа? Где путь, а где обманка?
Олег закрыл глаза. Он попытался отогнать логику, которая кричала, что широкая тропа — правильная. Он вслушался в тишину, в свои ощущения. Та искра внутри, тот тихий гул напряжения — куда он тянулся? Он представил себе поток энергии, ищущий путь наименьшего сопротивления. Широкая тропа казалась… пустой. Фальшивой. А вот узкая, неудобная… от неё исходило едва уловимое тепло, знакомое по амулету на груди.
— Туда, — сказал он, открывая глаза и указывая на узкую тропинку. — Там… правильнее.
Марфа кивнула с одобрением.
— Верно мыслишь. Или верно чувствуешь. Здесь это одно и то же. Хозяин любит такие проверки.
Они свернули на узкую тропу. Едва они сделали несколько шагов, как позади, там, где начиналась широкая тропа, раздался громкий треск и звук падения чего-то тяжелого. Олег обернулся — ствол старого, гнилого дерева рухнул, перегородив ложный путь. Ловушка.
— Вот тебе и Леший, — пробормотал Олег, чувствуя, как сердце колотится быстрее. Он только что избежал неприятностей, доверившись не глазам, а чутью. Это было… странно и волнующе одновременно.
— Он не злой, Олег, — сказала Марфа, продолжая идти. — Он — порядок. Он испытывает тех, кто входит в его дом. Хочет знать — не сломают ли, не навредят ли. Мы почти пришли. Чувствуешь? Воздух стал другим.
И Олег почувствовал. Воздух стал легче, чище, словно они вышли к роднику. И звон колокольчика, тот самый, что он слышал при пробуждении, стал ближе, отчётливее. Он доносился откуда-то из глубины поляны, скрытой за стеной древних елей.
Они подошли к краю этой стены. Перед ними открывалась небольшая, залитая мягким зеленоватым светом поляна. В центре её стоял огромный, замшелый валун, похожий на сидящего медведя. У подножия валуна бил родник, вода стекала по мху тонкими серебристыми струйками. А рядом с валуном, прислонившись к нему спиной, сидел… никто? Место казалось пустым, но Олег чувствовал взгляд. Пристальный, изучающий, древний, как сам лес.
— Вот и пришли, — тихо сказала Марфа, останавливаясь на краю поляны. — Дальше — твой разговор. Помни мои слова. Говори с уважением. И не лги.
Олег глубоко вздохнул, поправил плащ и шагнул на поляну. Звон колокольчика стал громче, он висел прямо в воздухе, казалось, исходя отовсюду и ниоткуда.
Поляна встретила Олега звенящей тишиной, которая была громче любого крика. Колокольчик не умолкал, его переливы пронизывали воздух, вплетаясь в странное ощущение напряжения, исходящего от центрального валуна. Олег сделал ещё несколько шагов, останавливаясь в паре метров от камня-медведя и бьющего у его подножия родника. Он чувствовал взгляд — не глазами, а всей кожей. Он был изучающим, древним, беспристрастным, как взгляд самой природы, видевшей рождение и смерть тысячелетий.
Нужно что-то сказать. Не молчать, как испуганный кролик. Олег откашлялся, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Здравствуй, Хозяин Леса, — начал он, слегка склонив голову. Уважительно. Как учила Марфа. — Меня зовут Олег. Я… пришлый. Издалека. Марфа привела меня сюда. Я не ищу здесь зла и не несу его с собой. Я лишь пытаюсь… понять. И найти свой путь.
Тишина в ответ. Только звон колокольчика и тихое журчание родника. Но взгляд не исчез, он словно стал плотнее, проникая под плащ, под кожу, в самые мысли. Олег чувствовал, как его оценивают, взвешивают каждое слово, каждое намерение. Он подумал о своей "искре" — той непонятной силе внутри. Стоит ли говорить о ней? Или это будет воспринято как хвастовство?
«Что ищешь ты, дитя иного мира?»
Голос возник не в ушах. Он прозвучал прямо в сознании — глубокий, шелестящий, как кроны старых дубов на ветру, с отголосками треска сучьев и журчания воды. Не мужской и не женский. Голос самого леса.