На дороге дзинькнул велосипедный звонок. Это был почтальон, в форме.
— Генри, Генри, — сказал он. — Смотри, что я сегодня везу.
Он вошел в дом и показал пакет. Пакет предназначался м-ру Черенбелу и послан был из издательства в Соединенных Штатах.
— Еще одну вернули, еще одну.
— О господи! — сказал Генри. — Опять Черенбел будет плакать у меня на груди. А про что была эта?
— Да все про то же, — ответил почтальон. — С удовольствием почитал. Знаешь, местами там даже смешно. — Он вытащил рукопись. — Хочешь послушать?
Генри посмотрел на меня.
— Я слушатель поневоле, — ответил я.
— Устраивайтесь поудобнее, — сказал почтальон. Он начал читать: — «Не было в графстве Шропшир более завидной невесты, чем леди Тереза Филлипс. Прекрасная собой и при этом наследница, умная, смолоду дружная с классиками, равно находчивая в колкой беседе и за пяльцами — словом, одаренная во всех отношениях, она страдала лишь одним изъяном — гордостью. Она надменно отвергала всех поклонников. Прочь отъезжали удрученные воздыхатели — тот в Италию, тот в дальние колонии, — чтобы в сугубом одиночестве избывать тоску. Но не дремала Немезида. На балу, который давал лорд Северн, знатнейший лорд в тех краях, леди Тереза повстречалась с лордом Алистером Грантом. Он был высок, широкоплеч и строен, но меланхолический взгляд его говорил о глубоком страдании — и недаром, ибо лорд Алистер вырос сиротой».
— Боже мой! Он всегда про это пишет?
— Все время, — ответил Генри. — Только про лордов и леди. Стучит как ненормальный с утра до ночи. А особенно слыхать его машинку по воскресеньям.
Парадная дверь была открыта, и через нее донесся голос мистера Черенбела.
— Генри, сегодня утром я все видел, и только что ко мне заходила миссис Ламберт. Я напечатаю письмо в газеты. Я не желаю, чтобы у меня по улице бегали голые. — Мистер Черенбел заметил почтальона и заметил рукопись у почтальона в руках. Он даже спал с лица. Он взбежал по цементным ступенькам в комнату и выхватил рукопись. — Альберт, сколько раз я тебе говорил? Не смей копаться в почте Ее Величества. За такие безобразия тебе голову отрубят.
— Опять вернули, сосед, — сказал Генри. — Если хотите знать, Черенбел, по-моему, тут чистой воды предвзятость. Это ясно как дважды два. Я вот сидел тихонько, слушал, как читает Альберт, и это было очень славно. Очень славно.
Черенбел размяк.
— Вы правда так думаете, Генри?
— Говорю вам, очень славно. Мочи нет, как хочется узнать, что там будет с леди Терезой Филлипс.
— Нет. Вы лжете, лжете.
— А чем все кончится, мистер Черенбел? — Я прихлопнул муравья на ноге.
— А вы-то чего хлопочете? Помалкивали бы, — сказал он мне. — Ненавижу вас. Не поверю, что вы и читать-то умеете. Думаете, писать — это не для черных, а?
Почтальон Альберт сказал:
— Это очень славная книга, Черенбел. Предсказываю вам — придет день, и все эти белые, которые отсылают ваши книги обратно, сами сбегутся сюда и будут просить, чтобы вы для них писали.
— Пусть попросят, пусть попросят. Они попросят, а я для них писать не буду. О господи. Волнения, перепечатка. Ни строчки больше не напишу. Ни строчки, будь они прокляты. — Он снова разъярился. — И вас ненавижу, Генри. Я добьюсь, чтобы ваш притон закрыли, костьми лягу, а добьюсь.
Генри поднял руки.
— Ну вас к черту, — сказал Черенбел. — К черту леди Терезу Филлипс. — И, показывая пальцем на меня: — Вы меня не любите. — Потом Генри: — И вы меня не любите. Генри, я не понимаю, как может человек так измениться. В свое время от вас только и слышно было: ния бинги, смерть белым. Теперь вы готовы завернуться в звездно-полосатый флаг и шествовать по улицам.
— Ния бинги? — переспросил я.
— Это — в Абиссинскую войну, — сказал Генри, — и только что умерла старая королева. Смерть белым. Двадцать миллионов в строю. Вы знаете наших черных. Великое возмездие. Двадцать миллионов в строю. А оглянешься назад — ты один. Ни души сзади. А вот насчет звездно-полосатого, — добавил он, — вы знаете, Черенбел, в этой вашей мысли что-то есть. Для карнавала, а? Я — в виде Дяди Сэма. Джентльмен, у вас есть на базе звезды и полосы?
— А, так он тоже из них? — сказал Черенбел. — Из наших американских маркитантов?
— Я, наверно, смогу достать вам звезды и полосы, — сказал я.
Черенбел умолк. Я видел, что он заинтригован. Сердитый тон его был не слишком убедителен:
— Надо думать, у вас и пишущие машинки самые большие в мире, как все остальное самое большое?
— Не рановато ли для похабных разговоров? — сказал Генри.