В это время Генри медленно и воровато встал и попросил извинения за уход. Он сказал:
— Никогда не думал, что мне придется это увидеть.
В дальнем конце комнаты мы увидели толстую, свирепую женщину, которая вглядывалась в полутьму, словно кого-то отыскивая. Фотографию этой женщины Генри часто показывал, вокруг нее вились разнообразные его повести о любви и измене. Даже сейчас, в минуту бедствия, он успел сказать:
— Когда я ее знал, на ней такого сала не было.
Успех, статейки в газетах вышли ему боком. В тот вечер он сбежал, но через полмесяца был пойман, вымыт и водворен на место. И правила теперь его супруга — если ее можно так назвать. В его заведении она заработала, как новая метла: от нее пошли порядок, чистота, кассовые аппараты, блокнотики у официантов, объявления в газетах и вывеска: «КОКОСОВАЯ РОЩА — Добро пожаловать, зарубежные гости».
Место не про нас. Перемены, перемены. Они были стремительны и яростны. По разминированным, безопасным проливчикам приходили суда из Европы и Соединенных Штатов: иные — серые, иные — еще в военном камуфляже, но уже два или три белых — первые туристские суда.
А на базе, где раньше висели строгие предупреждения: «максимальная скорость 5 миль в час» и «опасно для жизни», появилась надпись: ДЛЯ ПРОДАЖИ НА ПУБЛИЧНОМ АУКЦИОНЕ.
База была продана, и был установлен срок ее передачи в местное пользование. До тех пор мои полномочия кое-что значили. Я обходил на улице дом за домом. И в это ничейное время — между Последним Отбоем и прибытием местного покупателя, который повесил новое объявление:
в это ничейное время, на заре, через открытые и неохраняемые ворота базы приходили люди с улицы и брали все, что могли унести. Они уносили пишущие машинки, они уносили печки, уносили ванны, раковины, холодильники, шкафчики. Они уносили двери, окна и проволочную сетку.
На моих глазах бульдозеры крушили здания. На моих глазах тропическая трава шустро лезла из трещин в асфальтированных дорогах. На моих глазах росли и цвели вразброс среди наших рукотворных тропиков бугенвилея, пойнсеттия, гибискус.
Я прощался в доме, забитом холодильниками, раковинами, печками и пишущими машинками.
— У нас с тобой так, — сказала Сельма. — Лучше так, чем вот так. — Она показала на дом Генри, где Генри с несчастным видом стоял в дверях, а за спиной у него маячила давящая миссис Генри. — Вот чем всегда кончается любовь и большое веселье.
Когда я прощался, Черенбел печатал на машинке.
3
Теперь в дверях стоял вышибала.
— Я за вами наблюдал.
— Я тоже. Ты очень хорошенький.
Он сделал движение рукой.
— Хорошенький, как с картинки в журнале. Что сегодня рекламируешь? Виски?
— Вам сюда нельзя.
— Нет, я думаю, не виски. Я думаю, рисовую водку.
— А я думаю, вам и в галстуке здесь не место.
— Виски, рисовая, мне ни к чему. Переворачиваю страницу: где у вас комиксы?
— Вам сюда нельзя.
— В твое заведение даже интересно прорваться.
Заведение было роскошное, как декорация старой музыкальной комедии. Официанты в диковинных нарядах — видимо, подразумевался национальный костюм. Столики со свечами, туристы; сцена с крышей из пальмовых листьев. И за длинным столом в обществе дорого одетых пожилых людей — мистер Черенбел.
— Сюда нельзя без галстука.
Я сильно дернул его за галстук.
Голос сказал:
— А ну-ка одолжи ему свой, пока ты на нем не повесился.
Это был голос Генри. Бедный Генри — в костюме и при галстуке; в красных глазах — пьяное бессилие; похудевший и лицо покислей, чем раньше.
— Генри, что с тобой сделали?
— Мне кажется, — вступил другой голос, — мне кажется, что этот вопрос с большим правом он мог бы задать вам.
Это был Черенбел. X. Д. Ч. Бел, изборожденное страданиями писательское лицо с подмигивающею фотопортрета. Сейчас самое обыкновенное лицо.
— Я купил все ваши книги до одной.
— Ура вам, как говорилось раньше. Фрэнк, я ужасно рад вас видеть. Но вы нас немного пугаете.
— Вы меня тоже пугаете. — В притворном ужасе я поднял руки. — Ух, как вы меня напугали.
Генри сказал:
— Делай это почаще, и тебя возьмут на сцену. — Он кивнул в глубину зала.
Черенбел окинул зал быстрым встревоженным взглядом. Некоторые туристы, среди них утренняя дружная пара и озлобленная пара, глядели на меня с опаской и стыдом. Позорю команду.