— Ты хочешь, чтобы он пришел?
Взгляд у него был ошалелый.
Я покинул его и направился к уборным. Устричная болезнь. На одной двери был выгравирован по металлу мужчина, на другой — дама. Их жеманность меня раздражала. По очереди они кинулись мне навстречу. Женщину я толкнул в лицо. Визг. Я устремился в дверь с мужчиной.
Зеркало запотело. Я протер кусочек ладонью. Впервые за день, за ночь, за утро я увидел свое лицо. Свое лицо, свои глаза. Рубашку, галстук вышибалы. Я был потрясен. Племенное подсознательное. Автопортрет. Я расписался в нижнем углу.
— Да. После всего, что сказано-сделано, я считаю, что ты великолепен. Храбрец. Настоящий мужчина среди мужчин. Ты берешь таксомоторы. Покупаешь рубашки. Называешь себя главой семьи. Путешествуешь. Слышишь голоса других людей и не боишься. Ты прямо великолепен. Откуда ты черпаешь мужество?
Рука у меня на локте.
— Леонард, — прошептал я, оборачиваясь.
Но это был Генри — чуть потверже, чем нынче вечером, чуть бодрее, чуть менее унылый.
— Ураган идет, браток. В первый раз. И ты хочешь встретить его в таком месте?
Я вышел. И увидел Сельму.
— Ты, — сказал я.
— Загадочный телефонный незнакомец, — ответила она. — Только для меня никакой загадки — после первых двух раз. Я знала, что это ты. Генри мне передал. Я убежала из «Хилтона» при первом удобном случае.
— Ночь жаркого. Распорядитель Гари Попленд. Знаю. Сельма, мне надо с тобой поговорить. Сельма, ты снесла наш дом. Я ходил, смотрел. Ты отдала наш дом на слом.
— У меня теперь лучше дом.
— Бедная Сельма.
— Богатая Сельма, — сказал Генри. — Бедный Генри.
Мы были на кухне. Экран был голубой. Вытяжка ревела.
— Я продала дом одному фонду. Там построят Национальный театр острова. — Она кивнула на экран. — Это была идея Гари. Дело оказалось выгодное.
— Все вы тут наделали выгодных дел. Кто пьесы будет писать? Гари?
— Театр только для хэппенингов. Без декораций, без всего. Зрители ходят по сцене когда хотят. Даже сами участвуют. Как в прежнее время у Генри.
— Ураган идет, — сказал Генри.
— Это идея Гари.
— Уж не ураган ли? — сказал я.
— И ураган. — Она повернулась к экрану, словно говоря: гляди.
Попленд, Поп, снова поднимал голову. От подробностей гибели и разрушения на других островах, подробностей, преподнесенных с вещей дрожью в голосе, он взмыл до религиозного экстаза. И следующим номером были не сестры Ма Хо с рекламой, а шестеро черных девочек с духовными гимнами.
Она отвела взгляд.
— Ну как, пойдем ко мне домой?
— Ты хочешь показать мне дом?
— Как ты.
— Ураган идет, — сказал Генри. Его стало покачивать. — Конец всему этому. Мы станем новыми людьми.
— Покайтесь! — закричал с телеэкрана Поп.
— Покаяться? — закричал ему Генри. — Конец всему этому.
— Возрадуйтесь! — сказал Поп. — Конец всему этому.
— Теперь зачем бежать? — сказал Генри.
— Зачем бежать? — сказал Поп. — Бежать не к чему. Скоро будет и не от чего бежать. Есть пути, которые кажутся человеку прямыми, но конец — их путь к смерти. Покайтесь! Возрадуйтесь! Как спасемся, ежели пренебрегли спасением великим?
— Эмельда! — позвал Генри. — Эмельда!
Мне и Сельме он сказал:
— Погодите. Не уходите. Выпьем по последней. По последней. Эмельда! — Он заходил по кухне и по соседней комнате. — Эти пластмассовые цветочки! Эта мебель! Эти украшения! Уничтожь их, господи!
В дверях появилась миссис Генри.
— Эмельда, дорогая моя, — оказал Генри.
— Опять тебя разбирает?
Он отцепил от стены яркую птичку и метнул ей в голову. Она уклонилась нырком. Птичка разбилась о дверь.
— Это стоит сорок долларов, — сказала она.
Он метнул в нее другую:
— Итого, восемьдесят.
— Генри, не забывайся.
— Для ровного счета — сотня. — Он поднял вазу.
Сельма сказала:
— Пойдем.
Я сказал:
— По-моему, пора.
— Нет. Вы мои друзья. Нам надо выпить на прощание. Эмельда, ты подашь моим друзьям?
— Да, Генри.
— Называй меня мистером, Эмельда. Будем держаться старых обычаев.
— Да, мистер Генри.
— Водки и кокосовой воды, Эмельда. — Он поставил вазу.
Черные девочки пели гимны.
— В ту ночь ты впустила меня, Сельма, — сказал я. — Я это запомнил.
— Я помню. Поэтому и пришла.
Эмельда — миссис Генри — принесла водку, графин и стаканы. Генри сказал:
— Эмельда, ты столько лет учила меня манерам, чтобы подать моим друзьям стакашки с налипшими волосами?