— Тогда ухаживай за ними сам, старая пьяная губка.
— Старая губка, старая губка, — сказал Генри. И с радостными криками, которым вторил гимн из телевизора, разбил бутылку, графин и стаканы. И двинулся по кухне, круша все подряд. Эмельда шла за ним и приговаривала:
— Это стоило двадцать долларов. Это стоило тридцать два доллара. Это стоило пятнадцать долларов. На распродаже.
— Эмельда, сидеть!
Она села.
— Покажи им рот.
Она открыла рот.
— Большой и красивый. У тебя большой рот, знаешь, Эмельда? Зубной врач может влезть туда вместе со своими обеденными судками и шуровать там целый день.
Зубов у Эмельды не было.
— Фрэнки, полюбуйся, с чем ты меня оставил. Сидеть, Эмельда. Они с сестрой соревновались. Сестра выдрала все зубы. И наша невеста, понятно, тоже не оставила ни одного. Полюбуйся. Я должен любоваться этим с утра до ночи. Я разорвать тебя готов от злости, рот Рот, я разорвать тебя готов.
— Нет, Генри. Рот стоил мне почти тысячу долларов. Ты же знаешь.
— Конец свету, конец всему этому!
— Возрадуйтесь! — призывал Поп с экрана. Он поднял трубку телефона на столе и набрал номер.
Телефон зазвонил в кухне у Генри.
— Не подходи, — сказала Сельма. — Ну — наш уговор. Наш первый вечер. Пойдем ко мне?
Пение с голубого экрана. Вопли Эмельды. Звон стекла и фаянса. Главный зал «Кокосовой рощи», полностью освещенный, был пуст. Сцена под пальмовой кровлей была пуста.
— Расцвет искусства драмы. Декораций нет. Пьесы нет. Зрителей нет. Давай посмотрим.
Она вывела меня на улицу. Здесь — люди. Кто из «Рощи», кто из соседних домов. Они стояли тихо, молча.
— Как в аквариуме, — сказала Сельма.
Низкие черные тучи неслись. Свет непрестанно менялся.
— Твоя машина, Сельма?
— Я всегда мечтала о спортивной модели.
— Человек — это стиль, это автомобиль. Куда ты меня повезешь?
— Домой.
— Ты мне не сказала, где это?
— Манхэттен-парк. Новый район. Там была цитрусовая плантация. Участки большие, в четверть гектара.
— Красивые газоны и садики?
— Теперь все увлекаются кустарниками. Ты, наверно, сам заметил. Тебе район понравится. Очень приятный.
Район был приятный, а дом Сельмы — в современном стиле, как всё на острове. Газон, сад, плавательный бассейн в форме слезы. Крышу веранды поддерживали наклонные металлические трубы. Потолок обшит мореной лакированной сосной. Обстановка тоже была современная. Обкатанные морем коряги, электрические лампы, притворившиеся керосиновыми; неправильной формы столы, крышками которых были спилы древесных стволов, в коре. Она явно ненавидела прямые линии, круги, квадраты и овалы.
— Где ты черпаешь мужество, Сельма?
— Это на тебя просто нашло. Мужество есть у всех.
Местная живопись на стенах, современная, как и все остальное.
— Мне всегда казалось, что женщины очень мужественны. Представляю — надеть новую сногсшибательную вещь и выйти на люди. Надо иметь мужество.
— Но и ты, я вижу, перебился. Чем торгуешь? Уверена, что ты торгуешь.
— Энциклопедиями. Учебниками. Дрессированной культурой. «Гекльберри Финном» без ниггера Джима, по десять центов.
— Вот видишь? Я бы никогда не смогла. Мир на самом деле — не страшное место. Люди большую часть времени играют. Как только ты это поняла, сразу видишь, что люди — такие же, как ты. Не сильнее и не слабее.
— Ну, меня-то они сильнее. Черенбел, Поп, ты, даже Генри — вы все сильнее меня.
— Смотришь на коряги? Красивые вещи встречаются в природе.
— Но мы их там не оставляем. Красивый домик, Сельма. Красивый, жуткий, омерзительный, страшный дом.
— Мой дом — не жуткий.
— Нет. Для тебя, конечно, нет.
— Оскорбить меня не старайся. Ты перепуган, как не знаю кто. Ты не любишь домов. Предпочитаешь дому жилье. Чтобы подстраиваться к чужой жизни.
— Да. Предпочитаю жилье. Я на топчаке. И не могу сойти. Я окружен чужими великими именами.
— Ты сдаешь, Фрэнк. Ну. Будь хорошим. Помнишь уговор? Сейчас я покажу тебе мою спальню.
— Прелюбодейство имеет свои нормы. На супружеском ложе — никогда.
— Еще не супружеское. Это только предстоит.
Человек на экране успел переодеться. Он был в белом балахоне. Новости — побоку; теперь он только проповедовал. Он сказал:
— Все мы заблудились, как овцы потерянные; каждый бредет куда глаза глядят.
Как бы поддерживая его переоблачение, я тоже начал расстегивать рубашку. Клекот его был слышен даже в спальне. На кровати лежало стеганое атласное одеяло, пуховое.