— Мы не знаем, безопасно ли к нему подходить, — мой голос был полон скорби. Но не той скорби, когда умирает близкий родственник, хороший друг или дружелюбный сосед, с которым вы были едва знакомы, но при случайных встречах улыбались друг другу так, будто прошли вместе немало жизненных испытаний. Нет. Эта скорбь была вызвана очередным провалом. — Лучше туда не заходить, пока все не выветрится.
Чудновский свистнул три раза в свисток. Через пять минут возле нас стоял городовой. Поначалу он не признал Алексея Николаевича и лишь поморщился при виде усатой женщины. Но когда полицмейстер отдал приказ вызвать городничего и врача, городовой признал голос начальника, тут же встал по стойке смирно, приложил тыльную часть руки к голове и, выпалив извинения, побежал выполнять поручение.
Мы с Чудновским безмолвно стояли посреди засыпанной снегом улицы и думали о своем. Я размышлял о наших неудачах, кто в них больше повинен — я или Алексей Николаевич, — и по чьему веленью ценные подозреваемые уходят из-под нашего носа. Как ни старался, но ответить на последний вопрос я не мог. Все сводилось к неизвестной потусторонней силе, так нахально водящей нас за нос и не желавшей хоть на шаг продвинуть нас в этом деле. Ответ же на первый вопрос был до одури прост. Как и раньше, главным виновником наших неудач я считал Чудновского. Но тогда, стоя у того несчастного трамвая, у меня впервые промелькнула мысль о том, что Алексей Николаевич при поимке торговца делал все как нужно, иногда даже удачно импровизируя. Конечно, я быстро отогнал от себя подобную мысль и продолжил анализировать непрекращающуюся череду неудач.
О чем думал Чудновский, я не знаю, да и предположений делать не хотелось. Возможно, как и всегда, желал поскорее отправиться домой к своей маленькой женщине, выпить бокальчик красного вина, развалиться в кресле перед камином и беззаботно уснуть.
— Какушкин, — вдруг, нарушив молчание, обратился ко мне Алексей Николаевич, — Все же, револьверы стоило взять.
— Угу, — ответил я, разглядывая свой порванный сапог.
— Когда ты его порвал? — любопытно взглянув на распоротое голенище, спросил Чудновский.
— Возможно, в драке.
— Могу починить, — по-детски улыбнулся Алексей Николаевич. — Новые сапоги нашему участку поставят лишь в середине следующего лета, а твоего оклада вряд ли хватит купить новые.
Полицмейстер был прав.
— Я Вас не побеспокою? Как к этому отнесется Ваша жена?
— Она допоздна в цирке. А если и застанет тебя, то явно будет не против гостей, — Алексей Николаевич весело вскочил на ноги и нетерпеливо огляделся по сторонам. — Да почему они так долго?
— Городовой убежал пару минут назад, — взглянул я на Чудновского. — Нам минимум еще минут пятнадцать ждать.
Алексей Николаевич принялся радостно рассказывать, как починит мой сапог самыми лучшими материалами в городе, а если у меня останется время, то будет не прочь сыграть в шашки, которые заключенные слепили из хлебного мякиша.
“Тяжелый предстоит вечер”, — тоскливо подумал я.
Глава 7
Когда тело торговца увезли в морг, мы еще минут десять простояли на улице, ожидая служебную повозку. Все это время Чудновский трещал о своей любви к сапожному ремеслу, перечислял знаменитых сапожников, чьи звучные фамилии (такие как: Башмачков, Каблучко, Шнуркин, Футгирс, Штифельберг и т. д.) я никогда не слышал.
Наконец, оказавшись в повозке, мы на время замолчали, задавленные усталостью. Я бессильным взглядом провожал сменявшиеся улицы и впервые поймал себя на мысли, что с самого прибытия в город мне оказалось тяжело по достоинству оценить облик Люберска. Возможно, на то повлияло мое желание в первые дни работы изучить самые громкие преступления города, после чего воспринимать внешний вид Люберска отдельно от его криминальной подноготной я не мог. Мы проехали храм, фасад которого был искусно расписан белым золотом, а сюжеты цветастых витражей отсылали к легендам о сотворении мира и о подвигах наших предков. Но весьма неожиданным оказалось увидеть совсем новый витраж, иллюстрировавший храброго воина, который держит в руках надломанный кусок хлеба. Если бы не подпись у ног воина, я бы и не понял, откуда растут ноги у этого сюжета. “Из романа Витоля Бурдюкоэльо “Рассерженные”, Глава 15. Жак Бальзамо недоволен хлебом. Уже в продаже”. Мне претила любая реклама, которая портила внешний вид города, но, признаться честно, величественный Жак Бальзамо был изображен впечатляюще. Но мог ли я оценить архитектурную красоту храма с точки зрения горожанина? Нет. В первую очередь для меня храм — место преступления. Именно здесь двадцать лет назад задержали банду контрабандистов, распространявших санкционный европейский ладан. По сводкам, при задержании преступников погибло пять прихожан.