Я продолжал прочихиваться и отплёвываться. Вкус и запах сырости, ряски и грязного холщового мешка постепенно замещался ароматами осеннего леса. Было очень холодно. Я стал отряхиваться, стремясь избавиться от влаги, пропитавшей каждую шерстинку. Даже когда вместо брызг с моей шкурки летела лишь влажная пыль, я никак не мог заставить себя остановиться. Видимо то, как я отряхивался, выглядело забавно, потому что мой спаситель весело рассмеялся.
Я окончил представление, высунул язык, начал часто дышать и пытаться вилять хвостом, желая отблагодарить незнакомца. Лапки ещё плохо меня слушались и подкашивались. Я перевёл взгляд на лицо всё ещё дружелюбно улыбающегося спасителя, и ликование сменилось ужасом.
Ладно уж, что у его спасителя были острые клыки, наверное, люди разные бывают... Да и у самого меня и моей мамы они были — почему бы нет! Но я расслышал запах крови... Несмотря на то что запах, исходящий от незнакомца, был очень похож на человеческий, и в нём даже чувствовались неизвестные, почти неуловимые мне доселе природные нотки, навевающие мысли о недавнем лете, которые мне сразу понравились. Но и душок смерти. Только это был не тот запах, который я уже знал, как-то учуяв в амбаре дохлую мышь, поедаемую опарышами. Запах шёл будто бы не через нос. Он ощущался всем телом. Сказать, что я был обескуражен и испугался своего спасителя в этот момент – ничего не сказать.
Следующие несколько минут, пожалуй, самые нелепые и даже в какой-то мере, самые позорные в моей жизни...
Я стал визгливо лаять, тонко поскуливая и пятясь. Задняя лапа наступила на человеческую ладонь. Подскочив от неожиданности, я развернулся в прыжке в сторону распластанного на земле тела. Человек. Глаза сразу увидели алеющие на вороте простой рубахи пятна. Обоняние подсказало, что этот тот самый мужик, который нёс меня в мешке. И красная жидкость, пропитавшая его одежду, была кровью.
Я попятился назад, поджав хвост и истошно поскуливая. Наткнулся на выставленную вперёд ногу клыкастого спасителя. Снова взвизгнул, и как ужаленный, путаясь в лапах, дал дёру в ближайший кустарник.
Высохший вьюнок, щедро обвивающий стволы ежевики и шиповника опутал моё, прорывающееся вглубь, тельце сетью. Я пытался крутиться, прорваться — но тщетно. Запутывался всё больше. От безысходности и страха я начал жалобно выть, мало осознавая, как мне вообще это может помочь...
— Вот балбес. Мне тебя теперь ещё и оттуда доставать? — раздался весёлый голос спасителя. Я увидел, как тот снял с себя через голову льняную рубаху, порядком изодранную, потрёпанную и испачканную от долгой дороги. Подойдя к безуспешно дёргающемуся мне, накинул её мне на голову и спину, принялся обрывать упрямое растение, не желающее возвращать ненужную ему добычу.
Освободив меня от природных силков, не давая мне вырваться и запутаться снова, покрепче замотал в рубаху, как в защитный кокон и осторожно, стараясь, чтобы я не исцарапался о торчащие со всех сторон иголки, вытащил обратно к пруду. Шипы кустарника немного царапнули кожу этого странного неправильного человека, но след моментально затянулся.
Я рвался на свободу, как только мог, орудуя всеми четырьмя лапами и изворачиваясь ужом в руках паренька, отчаянно скуля и подвывая. Когда удалось вынуть из ткани мордочку, начал пытаться кусать человеку руки. Из-под зубов парень руку убрал, перехватил меня под передние лапы так, что рубаха соскользнула на землю. Руки вытянул перед собой, так что я повис, энергично брыкаясь задними лапами, потерявшими опору. Вывернуть шею и продолжить кусаться, и бороться не получалось. Порыв холодного осеннего ветра охладил мой пыл, вызвав дрожь. Я вновь, признавая своё бессилие, поджал хвост и заскулил.
— Ну не съем же я тебя в самом деле! — сказал человек, пытаясь перестать смеяться. Клыкастая улыбка почему-то не выглядела хищной. Мне захотелось обратно завернуться в тряпку. В ней было сильно теплее и спокойней. Страх стал потихоньку отступать. Я облизнулся и попытался завилять всё ещё плотно прижатым к телу хвостом.
Лежащий на земле около озера человек в окровавленной одежде тихонько застонал и пошевелился.
Спаситель снова перехватил меня поудобнее, прижав к себе. Поднял с земли рубаху и вновь прикрыл ей поскуливающий комочек.