— Вы русская, матушка? — спросил я её несколько бесцеремонно.
— Я из России, а по происхождению — из русских немцев с Поволжья, — так же улыбаясь, совершенно без смущения ответила монахиня. — Поэтому старец, когда постригал меня в схиму, дал мне имя Германика.
— В схиму! — удивился я, видя, что ей трудно дать на вид более сорока лет. — А вы давно в этом монастыре? Вы сюда приехали ещё мирянкой или уже монахиней?
— Я здесь около восьми лет, приехала сюда монахиней, отставной игуменией, — с той же улыбкой ответила она.
— Игуменией?! — в один голос удивились мы с Флавианом.
— Ну да, — спокойно подтвердила мать Германика. — Нас здесь две бывших русских игумении, я и мать Херувима.
— Но как же вы оказались здесь? — не вытерпел я. — И почему вас отстранили от руководства монастырями?
— Нас никто не отстранял, — рассмеялась мать Германика. — Мы с матерью Херувимой сами подали прошения об освобождении нас от игуменской должности и о переходе в клир Элладской Церкви. Епархиальное начальство поняло наши мотивы и удовлетворило эти прошения! Мы официально перешли из клира Русской Православной Церкви в клир греческой, с сохранением монашеского звания.
— Но почему? — продолжали недоумевать мы с Флавианом.
— Потому что мы поняли, что невозможно дать другому то, чего не имеешь сам. Невозможно быть матерью сестрам и духовной наставницей, если ты сама ещё не понимаешь, что такое монашеская духовная жизнь, и не умеешь ею жить. Если ты не получила от опытного наставника живого опыта молитвы и борьбы с помыслами, если не видишь перед собой примера уже стяжавших благодать и находящихся в истинном послушании!
— А разве бывает «не истинное послушание» у монаха? — прервал её я.
— Конечно! У нас в русских, особенно женских монастырях под послушанием вообще чаще всего понимается просто работа — «сестры, идите на послушание в коровник!» или «моё послушание — кухня!».
Но даже там, где под послушанием подразумеваются отношения старших и младших в монастыре, под этим термином в основном имеется в виду просто дисциплина: послушный монах — это монах, умеющий беспрекословно выполнять приказания своего игумена или духовника!
— А разве беспрекословное выполнение приказаний не есть обязанность монаха, обозначенная в одном из трёх обетов при постриге? — продолжал вопрошать я.
— Конечно, конечно! — закивала мать Германика. — Только истинное послушание от «неистинного» отличается, как и грех от добродетели, только мотивом.
— Грех от добродетели мотивом? Не понял, это как? — удивился такому сравнению я.
— Очень просто, — пожала плечами мать Германика. — Преступник убил, чтобы ограбить, — грех. Воин убил врага, защищая Отечество, — добродетель! Или один человек подал милостыню, чтобы потщеславиться перед людьми, — грех; другой подал из сострадания — добродетель! Действия в обоих случаях одинаковые, но плод для души того, кто их совершил, разный! А определяет этот плод — мотив.
— А, ну Вы это имеете в виду! — согласно кивнул я. — Но к монашескому послушанию-то как это относится?
— Очень просто! — опять улыбнулась мать Германика. — Мотивом для монашеского послушания может быть страх наказания, желание похвалы, карьерные соображения, а может — и должна быть — любовь и абсолютное доверие духовному наставнику. Только такое послушание приносит монаху благодать Святого Духа и умножает в нём Любовь, привлекает в его сердце Христа!
— Это Вы уже здесь поняли? — спросил её Флавиан.
— Так нас старец учит, геронда Георгий, — ответила монахиня.
— А как Вы попали сюда, как познакомились с ним? — продолжал я расспросы. — Вы простите, может, я что нескромное спрашиваю?
— Да нет, что Вы! — рассмеялась мать Германика. — Чего же тут нескромного, нормальные вопросы!
Мы с матерью Херувимой в одном монастыре монашескую жизнь начинали, я туда на два года раньше её пришла, в середине девяностых. Наша матушка игумения была очень верующей, очень благоговейной, молитвенной, можно сказать, подвижницей. Но нас, сестёр, ничему духовному не учила — у неё и самой духовника не было, кроме официально назначенного епархией, которого мы самое большое раз в год в обители видели. И тот был женатый протоиерей, монашество не понимал и не любил и, приезжая, исповедовал всех наскоро и быстренько уезжал.
— А как же духовное окормление? — спросил я.
— Он сам говорил: «Я в этих ваших монашеских делах ничего не понимаю, вот есть у вас игуменья, пусть она вами и занимается»!
— Ну, хотя бы честно! — вздохнул Флавиан. — Хуже было бы, если бы он у вас «старчествовать» начал.
— О да! — согласилась мать Германика. — Оно и не удивительно, в те годы много монастырей открывалось, и людей много в них приходило, где ж на всех найти опытных духовников да игумений! Да ещё после стольких лет безбожной советской власти.
— Это точно, — вздохнув, согласился Флавиан.
— А потом нашу матушку Владыка к себе в городской монастырь перевёл, а меня на её место настоятельницей поставил, а через несколько лет в сан игумении посвятил.
А когда я уже настоятельницей была, но ещё не игуменией, от нас в пятидесяти километрах ещё один женский монастырь открылся, мирские власти бывшие монастырские помещения Церкви передали.
Туда как раз Херувиму — она ещё только год в мантии пробыла — настоятельницей и назначили. Ну а мы с ней как до этого сестрами дружили, так уже и настоятельницами дружить продолжили, помогали друг другу, когда кому надо было.
— А окормлялись вы тогда у кого? — поинтересовался Флавиан.
— У меня до монастыря был духовник, приходской священник, который мною духовно руководил. Но когда я в монастырь по его благословению пошла, он сказал, что теперь я должна у монастырского духовника окормляться, а как тот окормлял, я уже говорила! А мой первый батюшка вскоре куда-то на Ставрополье перевёлся, родственники его зазвали, я его больше не видела.
Так что мы с Херувимой больше по книжкам у Святых Отцов окормлялись, даже одно время казалось, что этого и достаточно. Ездили друг к другу для духовной беседы, обсуждали, что было непонятно, искали, с кем из батюшек можно посоветоваться. Вы же сами помните — какие те годы были!
— Да, конечно! — согласно кивнул Флавиан. — Тех лет не забудешь!
— А однажды у нас в обители несколько дней гостил один иеромонах из Сибири, после отпуска из паломничества по Греции возвращался, отец Мефодий его звали.
Я с ним стала один вопрос о монашеской жизни обсуждать, а он мне и говорит:
— Мать Рафаила (я в мантии Рафаилой была)! Я это тебе объяснить не смогу, но вот мой знакомый иеромонах из одной греческой обители сможет. Сейчас я тебя с ним по мобильнику соединю, ты его и спроси! — и мобильник достаёт.
Я ему говорю:
— Батюшка! Я же по-гречески-то не говорю и не понимаю!
— А тот батюшка русский, — отвечает мне отец Мефодий. — В том монастыре вообще русских много, их духовник всех приходящих в обитель принимает, не смотрит на национальность.
И набирает номер телефона отца Афанасия из монастыря Святого Апостола Петра.
Мы с ним почти полчаса по мобильнику проговорили, пока у отца Мефодия деньги на телефоне не закончились и он не отключился. Я ему потом, конечно, на счёт денег положила. Пообщавшись с греческим батюшкой, я сразу почувствовала разницу в опыте монашеской жизни, поняла, что нашла человека, который мне может помочь и научить!
И с того времени мы с Херувимой стали с отцом Афанасием по телефону созваниваться и свои монашеские вопросы обсуждать. Он иногда сам нам что-то советовал, иногда у своего старца спрашивал и его ответы нам передавал.
Где-то через полгода отец Афанасий в Россию на похороны отца приезжал, заодно и к нам в обитель заехал, три дня прожил. Мы с Херувимой его о своих проблемах расспрашивали, а он нам про своего старца рассказал, про общину его духовных чад, про мужской и женские монастыри, которые он окормляет. Приглашал в гости попаломничать.