Хотя вряд ли со мной согласилось бы большинство стоящих в очереди россиян, достаточно начитанных в печатных и электронных СМИ разухабистых баек про «богатющих» попов, «на бабушкины копейки» жирующих в мерседесах с золотыми «Брегетами» на всех конечностях, глядя на толстого отца-игумена, проходящего мимо них в бизнес-класс прихрамывающей походкой…
Пройдя первыми и найдя свои места — я у окошка, Флавиан, как всегда, чтобы легче было вставать, у прохода, — мы плюхнулись в комфортные широкие кресла и пристегнулись ремнями безопасности. Мимо нас, шумяще-толкающаяся, поползла вереница пассажиров эконом-класса, в большинстве своём недобрым взглядом посверкивающих на сражающегося с ремнём безопасности Флавиана.
— Ну что ты, батюшка, не послушал меня, надо было идти с бизнесклассниками! — я недовольно ворчал на своего пастыря и наставника. — Их последними отдельно запускают, без толкотни и разглядываний!
Чтобы отключиться от искушающих меня обстоятельств, я вытащил из сумки книжку своего любимого Исаака Сирина, после чтения которого на меня обычно снисходило состояние смиренного самоуничижения от осознания того, насколько далека от меня та духовно-небесная высота и святость, которой пронизаны все его творения. Осознавалось, какое же я…
— Лёш, смотри! И этот парень-десантник тоже здесь, — тихонько шепнул мне Флавиан, взглядом показав на расположившихся по диагонали от нас через проход «Квазимоду» с его неприметным спутником, усевшимся у окна и, полуприкрывши лицо воротником, задремавшим. — Где же всё-таки я его видел?…
«Чист умом не тот, кто не знает зла (ибо такой будет скотоподобным), не тот, кто по естеству находится в состоянии младенческом, не тот, кто лицемерит. Но вот чистота ума — просветление Божественным, по деятельном упражнении в добродетелях. И не смеем сказать, чтобы приобрел сие кто без искушения помыслов, как не облеченный телом. Ибо не отваживаемся говорить, чтобы наше естество до самой смерти не было боримо и не терпело вреда. Искушением же помыслов называю не то, чтобы подчиняться им, но чтобы положить начало борьбе с ними».
— Положить начало борьбе с ними, — повторил я вслух высказывание преподобного Исаака, откидываясь головой на спинку кресла. Оказывается, мы уже были давно в воздухе — увлекшись чтением, я не заметил ни взлёта, ни традиционной пантомимы бортпроводников по технике безопасности в полёте.
Я взглянул на Флавиана — тот тихо сопел, откинувшись в удобном кресле с закрытыми глазами и, по видимости, спал. Однако потёртые чётки — афонская «трёхсотка» — продолжали ритмично двигаться в его припухших артрозных пальцах, — видать, молился…
Я перевёл взгляд на «Квазимодо» — тот увлечённо «юзал» планшет. Его невзрачный спутник, лица которого я так ещё и не видел, читал какую-то газету на немецком языке, прикрыв ею это самое лицо.
— Странная парочка! — подумал я про этих ребят. — Настолько разные во всём! Один — какая-то смесь Терминатора с Франкенштейном, другой — какой-то серый «офисный планктон»… Может, он правда какой-нибудь бизнесмен серьёзный, а «Квазимодо» у него телохранителем? Вряд ли, уж больно он невзрачен…
Я снова погрузился в чтение преподобного Исаака.
«Иное есть чистота ума, а иное — чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце обнимает в себе и держит в своей власти внутренние чувства. Оно есть корень. Но если корень свят, то и ветви святы, то есть если сердце доводится до чистоты, то ясно, что очищаются и все чувства.
Если ум приложит старание к чтению Божественных Писаний или потрудится несколько в постах, в бдениях, в безмолвиях, то забудет прежнее свое житие и достигнет чистоты, как скоро удалится от скверного поведения; однако же не будет иметь постоянной чистоты, потому что скоро он очищается, но скоро и оскверняется.
Сердце же достигает чистоты многими скорбями, лишениями, удалением от общения со всем, что в мире мирского, и умерщвлением себя для всего этого».
Глава 27
КВАЗИМОДО. ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Nein, Herr, esist nicht gesetzt! Ihre Toilette in der entgegengesetzten Ende des Salons! Verstecken Sie bitte die Zigaretteim Flugzeug Rauchen Sie nicht wahrend des Fluges! (Нет, господин, это не положено! Ваш туалет в противоположном конце салона! Спрячьте, пожалуйста, сигарету, в самолёте курить нельзя в течение всего полёта!) — сдержанно-возмущённый голос бортпроводницы вывел меня из погружённости в чтение.
В полутора метрах впереди наших сидений разворачивались нешуточные события. Очевидно, добавивший ещё приличную дозу дьютифришного «вискаря», судя по разлившемуся вокруг аромату перегара, «чиновник» в розовом галстуке, теперь уже окончательно распущенном и съехавшем набок, пытался прорваться с сигаретой в руке в туалет «бизнесовой» части салона.
На пути у него стояла, с решимостью трёхсот спартанцев, высокая худая немецкая стюардесса в наглаженном кителе и с лицом советской актрисы Ольги Сошниковой в роли унтершарфюрера Барбары из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».
— Чё ты порешь! Я всё равно по-вашему не шарю! — распалялся «чиновник», напирая на стюардессу. — Пропусти, дура, я бабки заплатил! Имею право в любой сортир ходить в вашем тухлом самолёте!
— Nein, Herr, esist nicht gesetzt! Verstecken Siebitte die Zigarette!
— Не тронь мою сигарету, морда немецкая! — замахнулся буян на побледневшую, но твёрдо перегородившую собою проход женщину, когда она попробовала воспрепятствовать ему прикурить эту сигарету прямо в салоне. — Руки убери, щас размажу и ещё засужу потом вашу компанию за нарушение моих прав! Пусти в сортир, я право имею!
«Чиновник» потянулся оттолкнуть с дороги препятствующую ему бортпроводницу.
— Эй! Не надо так с женщиной! — раздался у него за спиной голос вставшего с кресла «Квазимодо».
— Чего? — раздухарившийся «чиновник» развернулся в его сторону. — Ты чё сказ…
Остаток фразы застрял в его горле, внезапно оказавшемся перехваченным мёртвой хваткой мощной мускулистой руки бывшего десантника. Возвышаясь на полголовы над хулиганом в розовом галстуке, «Квазимодо» приподнял его на цыпочки держащей за глотку рукой и посмотрел ему в глаза.
Очевидно, в его глазах задохнувшийся от нехватки воздуха и внезапно охватившего его страха «чиновник», как говорят в романах — увидел смерть. Глаза самого буяна выпучились с таким выражением ужаса, что у меня мелькнула недобрая мысль — «кажется, ему понадобится памперс».
— У-у! — с трудом промычал он, — п-пу-сти, я деп-пу-пут…
— Депутат? — холодным голосом спросил «Квазимодо», не ослабляя мёртвой хватки своих железных пальцев. — Ксиву!
«Чиновник», переступая на кончиках пальцев, дрожащей рукой залез в нагрудный карман и вынул оттуда какое-то удостоверение. «Квазимодо» взял его свободной рукой, раскрыл, посмотрел внутрь.
— Так ты, гнида, ещё и депутат… — с брезгливостью в голосе медленно проговорил гигант в камуфляжных штанах. — Я позвоню нашим ребятам в твоём городе, чтоб за тобой приглядели, народный избранник! Открой рот!
«Народный избранник» послушно раздвинул челюсти. «Квазимодо» вставил ему между зубов его удостоверение.
— Теперь закрой!
Тот исполнил приказ.
— Слушай сюда! — голос десантника не оставлял никакой надежды на неповиновение. — Сейчас ты пойдёшь на своё место и не встанешь с него, пока все пассажиры не выйдут из самолёта после посадки, понял?
— Хр-хр! — согласно прохрипел депутат, морганием выпученных глаз являя полное понимание сказанного ему.