Голос был нечеловеческим. В нём отсутствовало тепло или нежность — доминировала бесконечная, изощрённая игра. Он менялся с каждым словом: от низкого, как шёпот в тёмной спальне, до пронзительного, подобно крику в пустом коридоре. Всё это клубилось в абсурдном сочетании, состоящем из едва сформировавшейся юности и невообразимой древности, пропитанной тысячами испорченных желаний.
— Моё могущество тебя давно не пугает.
Речь вгрызалась в сознание. Она не просто звучала — ощущалась всеми нервными окончаниями. Каждый слог оставлял за собой след. Влажный, липкий, словно чьи-то пальцы медленно скользили по обнажённой спине.
— Носишь меня по всяким злачным местам и не смеешь впустить. Это забавно…
Существо рассмеялось. Вибрирующий хохот рассыпался на сотни фрагментов — одни звенели, как разбитое стекло, а другие хрипели в мучительной агонии.
— Думаешь, что клинок твой? О, милый… Это я держу тебя.
Меч дрогнул, но Охотник ничего не сказал. Лишь сжал рукоять крепче. Не в силу уверенности — от сопротивления. Чужестранец слишком хорошо знал сущность, заточённую внутри.
— Ты так упрям… — прошептала она, и её слова обвились вокруг его сознания, подобно удавке из шёлка. — А ведь я помню, каким ты был… Тогда… Когда мы впервые встретились. Ах… Как ты дрожал…
В височном разъёме Алексея промелькнула лёгкая боль, будто некто кольнул нерв раскалённой иглой.
— Ох… Корчишь из себя недотрогу? — голос стал ближе. Стукову показалось, что губы коснулись уха. — Ладно… Но не забывай про мои потребности. Если, конечно, хочешь стабильности в моей искусной работе.
Воздух на лестничном пролёте сгустился. Запах крови смешался с чем-то ещё — тёплым, тяжёлым, животным.
— Ты же… Хочешь? — она засмеялась снова, и в этот раз послышался блаженный стон. — Вижу и сама прекрасно знаю, что хочешь… Ну? Почему ты молчишь? Поиграй со мной, сладкий!
Охотник резко встряхнул головой, словно отбрасывая паутину, опутавшую мысли.
— Помолчи, Морок, — прошипел он с недовольством. — Почти все твои фразы сквозят неуместными эротическими намёками. Сейчас не время для любовных игр.
Меч запульсировал, и внезапно чужестранец почувствовал — не звук или голос, а прикосновение. Холодные пальцы, которых физически не было, медленно провели по его запястью.
— Для такого желанного Воплощения Похоти, как я… — тихонько сказало создание. — Всегда есть время для игр. Разве ты не ощущаешь? Я вся горю, а в моменты, когда ты убиваешь, пламя окутывает всё моё нутро… Но милый… Даже самое горячее место Флегмория не сможет осушить эту влажность… Знаешь, чего я хочу по-настоящему?
Вой внизу повторился — ближе и яростней.
Морок раздражённо цокнула:
- Ох… Нам опять мешают, мой прекрасный… Кто на этот раз?
Алексей не ответил. Лишь опустил клинок, и тот прорезал тьму, оставляя мерцающий след.
С подуровня «-3» донёсся гулкий топот — некто бежал в панике, спотыкаясь о ступени. Затем раздался отчаянный, сдавленный крик.
— Не трогай меня! ОТЪЕБИСЬ! — голос сорвался в короткий визг.
Стуков прислушался и сжал рукоять чуть крепче. Предпочёл не двигаться, спокойно оценивая обстановку.
Через секунду пробасил ещё один бедолага — хрипло, задыхаясь, с подуровня «-2»:
— Торопись или… — фраза оборвалась. Послышался тихий, мокрый звук. Будто что-то лопнуло. Потом донеслось бульканье.
— Нет! Пожалуйста! — застонал третий бедняга. Нечто тяжёлое шлёпнулось на ступени и покатилось вниз, глухо ударяясь о каждую.
— Мне так нравится… — прошептала Морок. — Как ты стоишь и ничего не делаешь.
Охотник напряг скулы и закатил глаза, но тут же сконцентрировался, осознав, что некто быстро открыл скрипучую дверь подуровня «-1» и выскочил на лестницу. Его с мерзким рыком повалили и начали рвать. Не просто убивать, а именно раздирать на части. Мясо выгрызалось с влажным чавканьем. Сухожилия лопались под давлением. Кости трескались из-за мощи напавших.
И крики… Дикие и душещипательные, а спустя миг — захлёбывающиеся и тошнотворные.
Затем наступило условное молчание, прерываемое лишь хлюпающим дыханием тех, кто теперь жадно жрал.
Чужестранец мысленно насчитал количество целей и бесшумно зашагал вниз. Он застал жуткую сцену трапезы. Пол лестничного пролёта был залит тёмной, вязкой жижей — смесью крови, разорванных внутренностей и той самой синеватой слизью, пульсирующей в глазницах оживших мертвецов.