Между тем взрослые как пропали из этого города. Только проплутав в Чатале с полчаса, Аллегри наткнулся на парня, который стоял, прислонившись к стене одного из домов. Вид у молодого человека был несколько слабоумный: положив руку на пузо, он меланхолично жевал кусок хлеба. Художник при взгляде на него почему-то подумал о коровах.
— Любезный, — сказал Аллегри, не зная, как еще обратиться к нему, — где у вас тут поесть можно?
Тот ткнул ему в лицо обкусанную краюху. Вероятно, особенной радости на лице художника не выразилось, и парень тут же забрал ее обратно и пожал плечами. Аллегри спросил снова.
И снова.
Наконец, когда Аллегри почти потерял терпение, парень махнул рукой в сторону двери.
Не факт, что это и было ответом на его вопрос, однако художник решил зайти. Мало ли, вдруг там окажутся более вменяемые люди. Привязав Кость и Ночку к дереву, он стукнул в дверь.
Она скрипнула и открылась. Повеяло чем-то вкусным, кажется, мясным пирогом; Аллегри услышал гомон, изредка перебиваемый визгливым женским смехом.
Ошибиться было невозможно: трактиры в любой части света похожи друг на друга, даже если у них, как в данном случае, не было вывески.
Внутри оказалось шумно, сумрачно. Аллегри первым делом поговорил с мальчишкой о своих мулах. Тот все время косился в сторону двери: ему хотелось играть с другими детьми, но его не отпускали. Пристроив Кость и Ночку, художник плюхнулся на свободную лавку. Он только сейчас, в тепле, понял, насколько устал и замерз.
Еду и пиво здесь разносила женщина, такого высокого роста, что оставалось только завидовать ловкости, с какой она справлялась с многочисленными подносами, при этом не стукаясь о притолоку. Кожа ее слегка отливала золотом: судя по всему, родилась она в какой-то другой стране. У коренных чатальцев этот оттенок мог свидетельствовать разве что о желтухе.
— Что-нибудь погорячее, — заказал Аллегри. — Неважно что, лишь бы жевалось.
Его сосед по столу одобрительно хрюкнул в кружку пива; другой, тот, что сидел напротив, скорчил рожу, которую, при известной доле фантазии, можно было принять за улыбку.
Художнику стало не по себе. Он, наконец, разглядел, кто оказался вокруг него. Такие разбойничьи морды встречались ему только в молодости, когда он, в поисках интересного объекта для живописи, нанимал нищих позировать. До тех пор, пока его дом не ограбили.
Женщина поставила перед ним тарелку.
Сосед снова хрюкнул.
— Баташ! Недурно! — оценил он.
Вид блюда не вызывал особенного аппетита. Однако, попробовав, Аллегри уже не мог остановиться. Баташ оказался тушеным мясом с овощами и специями, чуть жирнее и острее, чем обыкновенно предпочитал художник. Однако для такой погоды блюдо подходило как нельзя лучше. Скоро Аллегри согрелся, и теперь люди в зале не казались ему такими уж подозрительными.
— Кто и откуда? — спросил тот, что сидел напротив. Когда-то ему рассекли верхнюю губу, и теперь желающие (как, впрочем, и все остальные) могли рассматривать его почерневшие и полуразрушенные зубы.
Что ж, сияющая улыбка, как успел заметить Аллегри, нечасто встречалась среди местного населения.
"В конце концов, здесь вряд ли меня кто-то узнает", подумал он.
— Я художник, — сказал Аллегри. — Родом с Эоники.
Соседи уважительно покивали.
— Художник — это хорошо, — назидательно, подняв палец вверх, произнес хрюкающий тип. — У нас они, можно сказать, очень даже ценятся. Ты что предпочитаешь — ювелирку, картины, деньги?..
Смысл вопроса как-то ускользнул от Аллегри. Хотя, если подумать, тех, кто занимается выпуском монет и отливанием золотых безделушек, тоже в какой-то степени можно назвать художниками. В очень малой степени.
— Больше всего люблю картины. Свои, разумеется, — ответил он.
— Ну конечно "свои", чьи ж еще.
Его спутники понимающе загоготали, и Аллегри улыбнулся вместе с ними, не совсем понимая, что происходит.
— На самом деле, мы тебя уважаем, брат. У нас мало таких, как ты, да и нечего воровать в Чатале. Неоткуда. Разве что из Хранилища Знаний.
— Воровать? — на фоне подобного заявления он даже забыл, что его обозвали братом — в другое время он бы оскорбился столь фамильярным отношением.
Парень с рассеченной губой осклабился.
— Да знаем, знаем. "Заимствовать", а не "воровать". Не беспокойся, тут все свои. Брат брату — брат. Тем более что Гёбёкли пропустил тебя, а он с посторонними не церемонится. Уж не знаю, как этот слабоумный отличает своих от чужих, но то, что он ни разу не ошибся — это факт.
Аллегри решил пока не сообщать им, что Гёбёкли в кои-то веки пустил в трактир не того человека. Еще неизвестно, чем это закончится.
— Вообще-то, я не собирался "заимствовать" ничего из Хранилища Знаний. Но мне необходимо туда попасть.
Его соседи присвистнули, а тот, что сидел напротив, даже хлопнул по столу.
— Самоубивец! — провозгласил он. На них стали оборачиваться. Заметив это, он понизил голос. — Хранилище закрыто. Ты не знал?
— Ну, думаю, меня туда пропустят, — сказал Аллегри, памятуя о письме Алис. Как-никак, она была не последним человеком в Чатале, как, впрочем, и на Архипелаге.
— Точно самоубивец! — прошептал щербатый.
— Он его убьет, — согласился с ним второй.
— Да кто — он? — художник начал раздражаться. Все время, что Аллегри ехал по этой стране, у него возникало чувство, что местные жители чего-то недоговаривают.
— Ууст Второй, кто-кто, — они оба понизили голос. — Ему сказали, что в Хранилище есть книга, в которой написано, как его свергнуть. Он хотел ее уничтожить, однако ему это не удалось.
— Оно ведь живое, Хранилище-то, — сказал хрюкающий тип.
— И теперь, ко всему прочему, еще и обиженное.
— Они правду говорят, — услышал Аллегри голос за спиной. — Я бы тоже обиделся, если бы мои вещи попытались спалить магическим огнем.
Все повернулись к говорившему.
— О, Чапель!
— Здорово, Чапель!
Аллегри проследил за их взглядами: позади него стоял мужчина лет тридцати, может, старше. На голове у него был повязан красный платок, расшитый золотыми нитями. Впрочем, как успел заметить художник, чатальцы предпочитали такие платки всем другим головным уборам.
Незнакомец поклонился, что смотрелось несколько комично в темном, пропахнувшем едой и перегаром зале.
— Чапель. В некотором роде ваш коллега. Люблю произведения искусства.
Художник подал ему руку и представился.
— Я слышал, — сказал Чапель, и глаза его странно сверкнули.
Затем до Аллегри дошло.
Он успел забыть о своей славе, а между тем, она никуда не делась, а от неожиданного исчезновения художника еще и возросла. Судя по тому, как странно — намекающе — говорил Чапель, он сразу понял, кто перед ним.
Аллегри, впервые за много лет, запаниковал по-настоящему.
Однако новый знакомый неожиданно ему подмигнул, и, силой вытащив Аллегри из-за стола, направился к выходу.
— Ээй, вы куда? Время детей еще не кончилось! — крикнула разносчица.
— Плевал я на их суеверия, — пробормотал Чапель, и затем, уже громче, сказал. — Мы ненадолго!
Снаружи морозило: Аллегри не успел даже толком одеться.
— Что вы себе позволяете? — возмутился он. Таким образом его таскал только отец, и то, только до определенного возраста.
— Тише, тише, — Чапель оглянулся, и, заметив Гёбёкли — тот почти домучил краюху хлеба — потянул художника за угол дома. — Вы же тот самый?..
Несколько секунд стояла тишина: Аллегри внимательно изучал нового знакомца на предмет, можно ли ему доверять. Честно говоря, в его пользу мало что говорило. Длинный, крючковатый нос, прищуренные, с хитринкой глаза… было в нем что-то птичье. Художник и раньше видел такие лица, и все они принадлежали либо не очень чистым на руку людям, либо авантюристам. А Чапель, по роду его профессии, вполне мог совмещать эти два типа.