— Зачем сидеть целый месяц в Чору-Нери? Если нельзя пройти через Степь, можно попробовать другой путь.
Аллегри, который начал более-менее прислушиваться к речам старика — не то чтобы у него был выход, а вдруг и правда скажет что-нибудь полезное? — совершенно упал духом.
— Какой, например? Через Айзернен-Золен, что ли? — угрюмо спросил он.
Дедок кивнул.
Аллегри не стал больше сдерживаться и покрутил пальцем у виска, мол, маразм у вас, батенька.
Айзернен-Золен был бы прекрасным во всех отношениях государством, не пытайся он отобрать территории у других. Когда художник жил на Эонике, айзернен-золенцы воевали с Архипелагом Чайка, когда переехал в Кемер — поссорились с Фару, хотя не сказать, что эти страны приходились друг другу хотя бы соседями.
Поэтому художник даже не думал о том, чтобы обойти Степь через Айзернен-Золен.
Тем не менее, дедок кивнул, явно обрадованный догадливостью Аллегри.
— Слухи и из собаки медведя сделают, — сказал он. — Я, может, каждый месяц там бываю. И ничего, живенький.
До Аллегри начало доходить, с какой именно целью был затеян этот разговор.
— Где гарантия, что меня не прибьют на первом же пустыре случайно оказавшиеся там бандиты? — спросил он.
Дед улыбнулся. В этой улыбке дырок было на порядок больше, чем зубов.
— А спросите у любого здесь. Ксашик уже двадцать лет возит тапамор из Айзернен-Золена в Чатал, и всегда и люди и бутылки были в полной сохранности. И лошади. Ксашик — это я, если что, — он поднял кружку, словно приветствуя самого себя, а затем в честь себя же и выпил.
Художник снова окинул старика внимательным взглядом. Меньше всего он походил на успешного торговца, скорее уж на бездомного. Хотя…тогда откуда у него это украшение?
Аллегри только сейчас заметил его. Когда Ксашик наклонился, из-за пазухи выскочила подвеска: квадратный кусочек дерева с росписями, заключенный в серебряную оправу.
— Контрабанда? — спросил Аллегри. Несколько голов повернулись в их сторону, а трактирщик, который лениво ковырялся в очаге, выронил кочергу.
— Тише ты! — прошипел дедок и оглянулся. — Не обязательно произносить то, о чем и так все знают.
В таверне некоторое время постояла укоризненная тишина, после чего посетители вернулись к своим кружкам и тарелкам.
— Ну так что? — спросил Ксашик, убедившись, что они больше никого не интересуют. — Я как раз в очередную поездку отправляюсь, через пару дней. Мне нужен попутчик, — он уставился на Аллегри поверх кружки.
Аллегри вспомнил карту. У него и правда не было выбора. Либо ждать целый месяц — почти вечность, когда ты на пути к цели — либо идти через Айзернен-Золен.
Кроме того, в карте была одна деталь, которая его беспокоила. Если он правильно понял, в районе Айзернен-Золена существовал всего лишь один путь к Поющей пустыне, через долину Железных Столбов, возле тамошней Обсерватории. Границу страны на востоке облегала горная цепь, и, судя по всему, другой дороги через нее просто не было.
— Цена вопроса? — спросил он.
Ксашик почесал жидкую бороденку и сказал. У Аллегри глаза на лоб полезли: после такой суммы грабить его не было никакого смысла. Странным образом эта мысль его успокоила.
Видимо, дедок понял смысл метаморфоз мимики художника и сбавил часть цены.
— Но! Я еду только до Ротен-Эрца. Дальше мне делать нечего, если ты, конечно, не согласен отдать все до последней нитки, — неожиданно жестко сказал Ксашик. При этом он выглядел так, как будто эта самая нитка ни разу ему не нужна — так, фигура речи, не более.
Все сомнения Аллегри в том, был ли Ксашик бандитом, испарились как снег на раскаленном очаге. Слишком уж много условий.
Туманы Айзернен-Золена ничем не отличались от чатальских. Казалось, можно взять кусок серого марева и сплести себе шаль. Мокрую и холодную.
Кость и Ночку пришлось продать, ибо, как заявил дедок, в Айзернен-Золене мулов любят, но, в основном, в гастрономическом смысле. Запрячь их в повозку значило выдать себя с головой.
Одежду айзернен-золенцы носили своеобразную — платье до колен, под которое надевались штаны. И все бы ничего, но ткань кололась так, словно она состояла из множества мелких иголочек. Аллегри предположил, что ее применяют, чтобы выявить лазутчиков — ни один чужак, даже самый выдрессированный, не смог бы в ней долго находиться без того, чтобы, в конце концов, не почесаться.
Тайна пыточной одежды выяснилась относительно скоро, утром второго дня, когда Ксашик наконец остановил телегу.
— Что ты все время вертишься? — спросил он, с завидным аппетитом наворачивая сушеный хлеб. Еда такого отношения явно не заслуживала — по вкусу она напоминала подошву, да и по виду недалеко от нее ушла.
Вертеться, подумал художник, он мог в далекие юные годы, но никак не в своем солидном возрасте. Вернее было сказать, что Аллегри перемещался по всей площади телеги в надежде, что где-то будет чесаться меньше, чем в исходной точке — занятие столь же бессмысленное, сколь и бесполезное.
Ксашик с минуту внимательно наблюдал за ним, затем, хмыкнув, спросил:
— Скажи, а ты, часом, не забыл нижнее платье надеть?
— Если ты про эту женскую тряпку, то я ее выбросил.
— Ясно, — он пожевал губами, то ли хотел скрыть улыбку, то ли что-то сказать. — Зеленый ишшо! — выдал наконец, Ксашик. — Если я дал эту, как ты выразился, "тряпку", то не просто так. Мучайся теперь.
Взгляд Аллегри был далек от признательности. Он очень давно не чувствовал себя молодым и глупым, и ощущение ему не понравилось.
— Не кипятись, — сказал дедок. — Когда приедем во Флах, раздобудем что-нибудь. Там же надо будет купить что-нибудь теплое, все-таки по горам поедем.
На замечание Аллегри, что у него уже есть зимняя одежда, тот только презрительно фыркнул.
— Посмотрю я на тебя, когда мы доберемся до Вершнайте или Хох-Блайе, — он зашелся длинным бормотанием, в котором слышалось что-то вроде "ох уж эти городские" вперемешку с "свалилось счастье на голову".
Флах оказался маленьким городком, зажатым между речкой и холмами. Судя по отметинам на домах, здесь часто бывали наводнения.
Они въехали в него в час предрассветной суеты — солнце еще не встало, а люди уже занимались по хозяйству. Кто-то выводил овец и странных животных, похожих на мелких рогатых лошадей, на улицу, кто-то спешил на рынок.
На вкус Аллегри, это поселение скорей напоминало деревню, однако на входе гордо красовалась табличка "Добро пожаловать во Флах, город наших надежд!", а по бокам подъездной дороги стояли расписные дощечки. Из их содержания художник вывел две вещи: то, что местным малярам надо оторвать руки, и то, что горожане, должно быть, упитанны, румяны, и довольны жизнью.
Наглая ложь, если так: Аллегри наблюдал совершенно обычных людей, каких можно встретить где угодно.
Ксашика здесь знали, поэтому на Аллегри не обращали внимания. Ему пришло в голову, что войны, в которые постоянно ввязывался Айзернен-Золен, не имели никакого отношения к населению этой страны. Люди, судя по всему, продолжали торговать и ездить к родственникам по ту сторону границы, невзирая на политику государства.
Хотя, вполне возможно, отсутствием внимания со стороны местных жителей он был обязан пыточной одежде Ксашика.
Дедок остановил телегу и бросил поводья на колени художнику.
— Пристрой ее. Я побежал по делам.
И, прежде Аллегри успел опомниться, исчез из поля зрения.
С одной стороны, это здорово смахивало на бегство; с другой, Аллегри был уверен, что Ксашик никогда не бросит повозку со своим драгоценным тапамором.
А с третьей, Ксашик поступил по-свински. Аллегри никогда до этого не слышал про Флах, и где в нем что, знать не мог по определению.
С четвертой… Ладно, положим, художник был не так молод, чтобы обижаться на всех подряд. Посему он взял в руки поводья и направил лошадь туда, куда стремились все люди в этот час, а именно — на рынок.
Внезапно — ни с того ни с сего — им завладело подозрение, что Ксашик мог узнать про флейту. Аллегри прилагал все усилия, чтобы ее существование оставалось в тайне, но никто не мог дать гарантий, что дедок не залез к нему в рукав, пока он спал.