— Не меньше тридцати метров, — отрезал дед. — Можешь ехать впереди, можешь позади, мне без разницы, но только не приближайся.
— А кто вам сказал, что я еду с вами? — ехидно спросила она. — Так, небольшая конная прогулка до Ротен-Эрца, и какое счастье — попутчики!
— Я жду, — Ксашик остался таким же непреклонным. Судя по всему, он действительно не шутил. Пока Виорика не отъехала, дед внимательно следил за ее передвижениями, и только потом забрался обратно на телегу.
— Что это было? — спросил Аллегри.
Ксашик пожал плечами.
— Я терпеть ее не могу, — просто сказал он и взялся за вожжи.
Ближе к Хох-Блайе холмы окончательно превратились в горы. На Эонике, где художник прожил большую часть своей юности, было несколько хребтов, но они ни в какое сравнение не шли с этими.
Было слышно, как осторожно ступая по наледи, цокает лошадь Виорики. Телега едва помещалась на узкой дороге: с одной стороны возвышалась стена, а с другой виднелась пропасть.
Величественное это было зрелище и безжалостное в своей красоте, в то же время. Вряд ли бы эти горы пощадили случайного путника. Первые несколько дней на такой высоте Аллегри даже задыхался. Ксашик, глядя на него, снисходительно качал головой. Что там с Виорикой, посмотреть не представлялось возможным — дорога петляла, да и не до того было художнику. К счастью, скоро стало полегче, а потом недомогание и вовсе сошло на нет.
Хох-Блайе раскинулся в седловине между двумя высокими горами, Закатной и Рассветной. Путники подъезжали со стороны Рассветной, по более-менее хорошей дороге; мимо Закатной шла другая, заброшенная тропа. Как позже выяснилось, вела она к Ротен-Эрцу, через короткий путь, но пользовался им только Ксашик. Остальные, если им надо было туда, ехали в объезд — и тогда путешествие занимало больше месяца.
Как и во Флахе, Ксашика здесь знали. Художник заключил это из того, как смотрели на их повозку прохожие: долгими, внимательными… настороженными взглядами. Причем, увидев Аллегри, они успокаивались и делали вид, что заняты своими делами.
Почему-то это обеспокоило его больше всего. Художник невольно прикоснулся к рукаву, там, где была скрыта флейта, не то пытаясь защитить ее, не то — поддержать себя.
Ксашик решил, что оставаться на ночь здесь не имеет смысла. Они поели, причем Виорика сидела за соседним столом и делала вид, что не имеет к ним ни малейшего отношения, затем искупались. Ксашик даже успел вздремнуть за это время. Виорика было заявилась к ним в комнату, но стоило ей переступить порог, как дед проснулся и выгнал ее. Не иначе, спал с открытыми глазами.
Какая жалость, думал Аллегри. Впервые за все время путешествия по Айзернен-Золену им встретилась приличная гостиница, в которой было бы даже приятно отдохнуть. Недолго, конечно. Вместо этого они снова отправлялись в ночь и холод.
— Тотен-Лихт будет ближе к вечеру, — внезапно сказал Ксашик, когда с момента отъезда прошло часа два.
Художник вздрогнул. Значит, то, что рассказывала Виорика — правда? Тотен-Лихт существует?
Дед правил телегой с невозмутимостью каменного истукана. Однако настойчивость, с какой Аллегри ждал ответа, заставила его ответить.
— Там я кликну знакомых головорезов и вас убьют.
Пару мгновений они ехали в тишине.
Затем дедок фыркнул, увидев лицо художника.
— Навешаю лапши на уши, а вы и верите. Расслабься. Минуем горы, а там до Ротен-Эрца рукой подать.
Ксашик стал более разговорчивым и дружелюбным, хотя заметить это, наверное, мог только человек, тесно с ним общавшийся как минимум неделю.
Когда они спускались с очередной седловины по скользкой и узкой тропе, им открылся вид на Тотен-Лихт. В горной гряде он выделялся своим серовато-голубоватым цветом, словно его накрыло полупрозрачным туманом. И все.
Аллегри никогда бы не догадался, что это именно он, не назови его Ксашик.
Выходило как-то глупо. Виорика ворвалась к нему ночью, чтобы рассказать досужую сплетню; затем она зачем-то увязалась за ними (хотя она говорила, что ей надо попасть в театральную труппу Ротен-Эрца, художник не верил — чего ж она ждала столько лет?); разбудила его ночью, наговорила на Ксашика.
И Тотен-Лихт оказался обычной горной цепью.
Дорога, и до того не выглядевшая безопасной, ныне превратилась в узкий каменный мостик, на котором телега едва помещалась. До Тотен-Лихта оставалась пара часов, и за это время повозке предстояло преодолеть несколько таких мостиков, впрочем, коротких.
— Я много раз здесь ездил, — сказал Ксашик.
Видимо, Аллегри все-таки не до конца с собой справился и обрел нежно-зеленый цвет лица.
Впрочем, его можно было понять — камешек, выбитый из-под колеса телеги, очень долго летел вниз, и, в конце концов, скрылся в тумане. Звука удара они так и не услышали.
Затем что-то — не вполне понятное — произошло. Горизонт наклонился, а одна из лошадей повисла над пропастью, запутавшись в упряжи. Кажется, телега бы устояла, но животное брыкалось, и все вместе потихоньку сползало в пропасть.
— Красные небеса!!! — услышал Аллегри. Виорика, увидев, что случилось, резко сократила дистанцию.
Бочки опасно накренились, и не падали только благодаря многочисленным веревкам. Сам Ксашик болтался прямо рядом с брыкающейся лошадью. По его побледневшему лицу было видно, что силы у него очень скоро закончатся.
Аллегри ухватился за оглоблю. Карабкаясь по ней, правда, значительно медленнее, чем мог бы в юности, он все-таки вылез на тропу.
Телега неумолимо сползала. Вдвоем с Виорикой они едва сдерживали ее, причем ключевым словом было "едва". Все-таки Виорика была женщиной, а Аллегри никогда не уделял физической силе большого внимания.
— Надо избавиться от чего-нибудь! — крикнула Виорика. — Лошадь! Бочки! Что-нибудь!
— Я вам покажу бочки!!! — отозвался дед.
— Ну лошадь тогда!!! — часть тропы под телегой осела, камешки полетели в пропасть. Виорика, уперлась рукой в землю, но скольжение не прекращалось. — Нож!
— Где? — нервно отозвался Аллегри.
Она закатила глаза, затем, переложив упряжь в рот, задрала юбку. В сапоге у нее оказался небольшой, не шире пальца, но очень острый кинжал. Она подтолкнула его к художнику. — Быстрее!
Аллегри схватил его и одним движением перерезал упряжь.
Лошадь сорвалась. Ксашик проводил ее долгим взглядом.
— Чего стоите, — сказал он сварливо, — вытаскивайте меня, в конце концов. Хотя нет, телегу!
Лошадь Виорики пришлось пристегнуть к телеге. Теперь они с Аллегри могли отпустить — она веревки, он — оглоблю.
Телегу со скрипом вытащили обратно на мостик, с дедом впридачу. Радости на его лице не наблюдалось, скорее даже наоборот.
— Садись в телегу! — рявкнул он на Виорику.
Она пожала плечами и на нетвердых ногах забралась на бочки.
Мог бы и поблагодарить, подумал Аллегри про себя. Похоже, тапамор и в самом деле был для деда важнее всего на свете. Художник, конечно, и раньше видел, как он печется над ним, но чтобы до такой степени…
Хотя, может, дело было в том, что он просто недолюбливал Виорику.
Дед очень хотел, чтобы женщина оказалась как можно дальше от повозки, но теперь, когда ее лошадь шла в упряжи, это стало невозможным. Его нервозность становилась все более очевидной по мере того, как они приближались к Тотен-Лихту.
Когда они были совсем уже близко, дед попытался нащупать что-то у себя за пазухой. Это выглядело как простой жест, как бывает, когда ищешь вещь, которая должна быть на своем месте. Но… затем на его лице проступила паника.
Они въехали в серо-голубую дымку Тотен-Лихта. В тот же момент художник понял, что все слухи об этом месте — правда. Стоило им переступить некую границу, как все вокруг залило нестерпимо ярким белым светом, таким, даже сквозь полуприкрытые веки было больно смотреть.
Лошади этого как будто не замечали и продолжали спокойно идти вперед, а вот с Ксашиком… С Ксашиком происходило что-то странное.
Свет пожирал его. Одежда, как лед в кипятке, плавилась под воздействием этого сияния, а когда ее не стало, начала исчезать кожа, мышцы, кости…Аллегри краем глаза видел кричащую от страха Виорику. Звуков почему-то не было.