Мы не сразу поняли, что конкретно изменилось. Стало темнее, но я сначала списал это на севшее солнце. А вот когда вокруг воцарилась тишина, что-то неладное заподозрили и Омо с Винфом. Казалось, кто-то следит за нами, а в одном из окон мне даже привиделась бледная рука, быстро задернувшая занавеску.
Воображение, чтоб его.
— Сдается мне, нечего нам тут ловить, — сказала Омо.
Нам не открывали, а ничего мало-мальски похожего на таверну не было. Впрочем, к тому моменту я уже понял, что только полоумный пришел бы сюда в поисках ночлега.
— М-да, — сказал Винф, обходя лужу по узкому каменному выступу. — Если не найдем гостиницу в ближайшее время, придется прикинуть пару не совсем законных вариантов. Например, вломиться к кому-нибудь.
— Давно бы так, — отозвалась Омо, и я, в глубине души, был с ней согласен.
Улочки здесь были узкими и перемежались небольшими площадками, через горы мусора на которых приходилось перебираться, зажав нос. Поэтому, когда мы вышли сюда, я сразу понял, что это место другое.
Здесь, пробив камни мостовой корнями, росло дерево. Было видно небо. Неожиданно просторно и светло; я даже растерялся.
— Жуть, — сказала Омо. Как выяснилось, она смотрела совсем в другую сторону. На постройку из красного — не розового, как везде — кирпича.
Дверь здания выходила на угол площадки, и была приоткрыта, как зев какого-то чудовища. Окон я не увидел, если не считать таковым витраж в форме креста, перекладины которого были шириной в ладонь, а длиной в полтора человеческих роста. Крест пересекала окружность, и все вместе было утоплено в стене.
От здания веяло жутью и… тишиной.
— Да уж, — согласился я с Омо.
Тот, кто его построил, явно хотел, чтобы от одного вида разбегались крысы.
Мне показалось или дверь немного сдвинулась? Я толкнул Омо; Винф насторожился. Значит, не показалось, тем более что в следующую секунду она открылась. На темном полотне проема проступил чей-то силуэт.
На мостовую выпрыгнула девочка-оборванка. Переступила с ноги на ногу — попала в лужу, и, выпрямившись, посмотрела на нас.
Я обратил внимание на то, какой бледной она была. Почти такой же, как Омо. Вряд ли девчонка была альбиносом, однако в темноте создавалось именно такое впечатление.
— А вы кто такие? — спросила она, не сводя взгляда с Омо.
Было что-то странное в том, как оборванка рассматривала нашу подругу по путешествию: словно и не верила своим глазам, и хотела поверить.
— Путники, — сказал я.
— Спутники, — Винф перебил меня. — Мы сопровождаем ее, — и кивнул на Омо.
Ойгур что-то сообразил, и явно быстрее меня.
— Вы знакомы? — шепотом спросил я у Омо. Та отрицательно качнула головой.
— Я всю жизнь жила в Ойомее, где мы могли встретиться? — тихо сказала она.
Девчонка еще некоторое время смотрела на нас, затем — как гром посреди ясного неба — разрыдалась. Еще и на корточки присела посреди мостовой.
— Я-а столько лет ждала-а-а, что она приде-ет, и теперь, — она всхлипнула, — не знаю, что дела-а-ать!
— Хелиа, а ну домой! — раздался крик.
Девочка прекратила плакать, но с корточек не поднялась. Как птица, она повернула голову в сторону двери.
На пороге появилась женщина, такая же бледная, да к тому же еще и в белых одеждах.
Девчонка ткнула пальцем в нашу сторону.
К тому времени небо очистилось от облаков, и Омо окуталась мягким сиянием в свете Луны. Странная смесь из эфемерности и реальности: белая, почти призрачная кожа, глаза, похожие на драгоценные камни, не светлые изумруды, нет — наверное, такого цвета не существует в природе, серо-зелено-голубой и каждый момент — разный, и красные татуировки на руках. Легко было принять ее за богиню, причем ту, которая потребовала бы кровавых жертвоприношений за свою красоту.
— Проходите в дом, — сказала женщина.
Мы с Омо переглянулись, колеблясь, но Винф уже стоял на пороге и звал нас за собой. Девушка нерешительно последовала за ним. Женщина посторонилась, пропуская нас внутрь.
Внутри горели свечи, отчего полумрак в углах прихожей казался еще более густым. Мы сняли сняли обувь и остались стоять, ожидая, что будет дальше.
Женщина ушла, уводя за собой девчонку. Слышно было, как где-то в соседней комнате шебуршится мышь.
— Что мы здесь делаем? — неожиданно задался вопросом я.
— Вы предпочитаете ночевать под мостом? Зимой? — вид у Винфа был скептический. — То-то и оно.
Строго говоря, зима в Аруне была какая-то не такая. Лужи, опять же. Но оставаться на улице все равно не хотелось.
— Что-то подсказывает мне, что все не так просто с этими людьми, — сказал ойгур. — Им зачем-то нужна Омо.
Я не успел ничего спросить — дверь в прихожей распахнулась. Яркий свет из залы спугнул полумрак.
Мы на всякий случай отступили к выходу. Я прищурился: в дверном проеме стоял кто-то высокий и тощий, со свечой в руке. Он переступил порог и прикрыл за собой дверь.
Дед, седой как лунь, с бельмом на левом глазу и без передних зубов. Я содрогнулся: он странным образом напоминал Степного Пса. После того, что с нами случилось, ассоциация была не из приятных.
Он поднял подсвечник повыше и вгляделся в Омо. Я мог бы поклясться, что он еще и обнюхивает ее, хотя такое впечатление скорей всего создавал его чересчур длинный, крючковатый нос.
— Омо Бинти-Дагал? — спросил он, растягивая гласные.
У Винфа отвисла челюсть от изумления. Уже во второй раз за последние две недели. Честное слово, если так и дальше пойдет, то выражение изумления станет ему привычным.
Конечно, то, что дед назвал ее по имени, само по себе достойно удивления, но что значил этот странный титул? Бинти-Дагал? Фамилия?
Слово "Дагал" казалось мне смутно знакомым — не то я слышал его краем уха на улицах Исинграсса, не то в Ойомее…
Та-а-ак.
Ойомей. И Винф, тревожно оглядывающийся по сторонам:
"А как ты думаешь ее во Лфе удерживали? Сейчас прибудут стражники — не удивлюсь, если это будет личная гвардия Дагала Третьего — и нас прирежут".
Дагал Третий. Бинти-Дагал. Хм.
Все, что мне рассказывал Винф об Ойомее, принималось мной как должное. Грустно, подумал я тогда, что Омо без ее согласия назвали "сливной порока", и тем удовлетворился. Хотя стоило бы поинтересоваться детальной историей ее жизни.
Что значит "Бинти"?
Между тем дед поклонился нам и, снова открыв дверь, пригласил в залу.
Когда я привык к свету, то увидел еще кое-что. Честно говоря, это было уже слишком.
Каждая картина — в зале были нарисованы картины — изображала Омо. Казалось, кто-то подсмотрел выражения ее лица в разные моменты жизни, с тем, чтобы перенести их на стену. Картинам даже на вид было не меньше пятидесяти лет.
На одной из картин Омо явно ждала ребенка, причем в таком положении одета она была в броню и сидела на коне.
На другой изобразили меня. То ли спящего, то ли мертвого, полузасыпанного синим песком.
Я попытался найти место, куда присесть, но не преуспел в этом. В зале, кроме рисунков и света, больше ничего не было.
Вошел дед. Он выглядел довольным, словно все, абсолютно все, включая выражения наших лиц, планировалось им с самого начала.
Дверь позади нас скрипнула. В зале появилась девочка — Хелиа, кажется, — и ее мать. Женщина взглянула на нас, потом на деда. Тот кивнул.
— Для нас великая честь принимать Вас в Доме ожидания, Омо Бинти-Дагал.
Омо при этих словах вздрогнула. Она попыталась отступить назад и наткнулась на меня.
От деда это не укрылось. Он улыбнулся.
— Вас, — он сделал паузу, — и Ваших спутников, разумеется. Просим немного подождать, ужин будет скоро.
Он скрылся; мы некоторое время стояли в тишине. Омо ссутулилась. Я положил руку ей на плечо, но она сбросила ее.