Он пожал плечами. Затем, словно вспомнив что-то, добавил:
— У меня к тебе просьба.
Виорика посмотрела на него отсутствующим взглядом: я не здесь, я где-то внутри себя и думаю совершенно о постороннем. Судя по всему, его рассказ действительно впечатлил ее.
— Эй-эй, внимание! — Аллегри щелкнул ее по носу. Глаза Виорики обрели осмысленное выражение. — Больше никогда — слышишь, никогда! — не спрашивай у меня, хорошо ли ты играешь или нет. Мне это надоело.
Она едва заметно кивнула и вернулась к своим мыслям. Чуть позже, когда верхушки гор окрасились оранжевым цветом, а небо из льдисто-голубого стало почти черно-синим, Виорика принялась вполголоса заучивать роль.
Ночью пошел снег. Аллегри остановил повозку и стал искать место для ночлега. Задача не самая легкая, особенно если учесть, что здесь явно никто, кроме Ксашика, не ездил.
В конце концов, им повезло: неподалеку от дороги, где-то метрах в двухстах вверх по склону, стояла нависающая над каменной площадкой скала. Под ней не скапливался снег, а от ветра можно было защититься походным жилищем Ксашика, вроде тех, которых иногда берут с собой охотники зимой.
Что делать с лошадьми, думал Аллегри. Не полезут же они наверх. Кроме того, вчера он видел следы каких-то зверей на снегу. Когти у них были впечатляющими. Он от всей души надеялся, что не встретится с их обладателями.
— Предлагаю установить дежурство, — сказал Аллегри. Он спешился. — Допустим, ты спишь два часа наверху, я внизу слежу за лошадьми, потом меняемся. Как тебе такое?
Виорика пожала плечами.
— Я бы, на самом деле, пошла первой. Все равно пока не засну.
Аллегри кивнул.
— Я бы еще предложил развести два костра, один наверху, другой здесь.
Лагерь разбили быстро, несмотря на то, что художник, горе-актриса делали это второй раз в жизни.
Два полена и обломки бочки из-под тапамора — вот и все, чем можно было согреться в эту ночь. Руки от мороза и ветра одеревенели, и у него не сразу получилось высечь искру для костра.
Аллегри вдруг понял, что смертельно устал. Глаза слипались. Он улегся, содрогаясь от холода.
Внизу Виорика громко декламировала слова своей роли. Ее было слышно даже сквозь шквалистый ветер.
В детстве Аллегри порой пробуждался от запахов, особенно от запаха отцовского табака. Но никогда ему еще не приходилось просыпаться от холода.
Костер потух. Судя по всему, было три или четыре часа утра. Небо уже посветлело, но до рассвета было еще далеко.
Художник некоторое время смотрел на угольки. Час или два, как потухли, не меньше. Где же Виорика? Неужели так увлеклась репетицией, что забыла разбудить его? Или заснула?
Аллегри приподнял голову. Костер внизу едва тлел. Повозка и лошади были на месте, а вот бочки с тапамором, разбитые, валялись на снегу.
Художник вылез из-под одеяла. На скале, рядом со своим лагерем, он обнаружил два ряда следов — звериных и человеческих, причем обладатель последних шел сюда босым.
Похоже, ночью они устроили хоровод вокруг его постели.
Аллегри спустился по склону.
Рядом с телегой он обнаружил обувь Виорики и ее кинжал. Судя по всему, сняв сапоги, она сначала походила возле костра, зачем-то поднялась к нему и затем пошла вдоль дороги. Цепочка следов была неровной, как будто она не могла решить, куда идти.
Чуть выше по склону виднелись отпечатки звериных лап. Чем бы ни было это существо — или существа — оно не отставало от Виорики и не нападало на нее.
Заинтригованный, Аллегри сложил вещи в телегу и поехал по дороге, внимательно наблюдая за отпечатками на снегу.
Зачем она сняла сапоги? Он помнил, как щепетильно Виорика относится к своей одежде. Аллегри не мог представить, какая сила могла бы заставить ее пройти босой по снегу, тем более в такой собачий холод. Да и бросить кинжал… Это было совсем не в ее характере.
В определенный момент следы свернули в сторону. Художник остановил лошадей. Не следовало бросать повозку, но любопытство возобладало над осторожностью. Обвязав поводья вокруг двурогого камня, что стоял чуть дальше, художник забрал кинжал Виорики, и, утопая в снегу, пошел по следу.
Какая-то часть его разума сопротивлялась тому, чтобы идти туда. Во-первых, высота сугробов в некоторых местах была выше пояса. Во-вторых, если бы Виорика пропала, Аллегри это было бы только на руку — мыслишка слишком подлая, чтобы спокойно допускать ее до сознания. Художник и не допускал, поэтому шел, проваливаясь в снег, проклиная все на свете и больше всего — собственное любопытство.
Дальше было хуже. Виорика, под влиянием то ли безумия, то ли тапамора, то ли того и другого вместе, полезла на гору. Следы обрывались там, где начинались скалы. Аллегри оглянулся и понял, что зашел слишком далеко, чтобы возвращаться без нее. Если, конечно, она жива, в чем художник уже начал сомневаться.
Он попробовал залезть на скалу. Перчатки мешали, соскальзывали. Аллегри попытался еще раз, затем плюнул и снял их. Камень оказался таким холодным, что прикасаться к нему было больно — пальцы заледенели мгновенно. Скоро пришлось остановиться, чтобы погреть руки.
Снег больше не шел, и со своего места художник видел повозку и лошадей. Перед тем, как уйти, он положим им последнюю охапку сена, которую Ксашик купил в Хох-Блайе. Если через пару дней дорога не кончится, они, вероятно, падут.
Животные не обратили на сено никакого внимания. Натянув поводья, они попятились в разные стороны. Художник присмотрелся и не увидел ничего, что могло бы стать источником их беспокойства. Дорога и горы выглядели совершенно пустыми.
Лошади встали на дыбы.
Может, спуститься? Если сравнивать ценность Виорики и лошадей для него в этой местности, то Аллегри не мог не признать, что со вторыми шансов выжить у него больше. Как бы это цинично не звучало.
Художник поколебался еще некоторое время. Аллегри никогда особо не нуждался в компании, но к Виорике успел привыкнуть. При всех ее недостатках с ней было интересно.
Что лучше, замерзнуть насмерть вдвоем, или уехать и спастись одному?
Он глянул наверх. Стена была почти отвесной, но при этом, судя по следам Виорики на теперь уже редко встречавшемся снегу, она лезла именно по ней.
Проще спуститься.
Художник вздохнул, затянул покрепче ремешки на сапогах, снова снял перчатки. Схватившись за уступ, он, закрыв глаза — с самого детства больше боялся спускаться, чем лезть наверх — нащупал ногой безопасную выемку… И тут он понял, что что-то не так.
Не в Виорике было дело, не в лошадях, и даже не в том, что он застрял в нелепой позе между вершиной горы и ее подножием.
Флейта пропала.
За последний месяц Аллегри так привык прятать ее, что она практически не доставляла ему неудобств. Она словно стала еще одной частью его тела. Приступы паранойи немного утихли, потому что инструмент всегда был там, куда он его положил.
Кажется, я усыпил свою бдительность, подумал Аллегри.
Он рывком подтянулся и сел на скале, стал лихорадочно расстегивать куртку. Руки были как деревянные, пальцы соскальзывали с пуговиц. Одну он даже сорвал, так торопился.
Уже не в первый раз он проклинал айзернен-золенцев за их многослойную одежду. Согревала она неплохо, но пока он боролся с завязками, пуговицами и ремешками, прошло несколько минут. Почти бесконечных минут, надо заметить.
Карта была на месте. Аллегри, чтобы она не помялась, оборачивал ее вокруг флейты. Она могла пропасть только вместе со страницей атласа, и никак иначе. По крайней мере, художник так думал раньше.
Он развернул лист. Флейты не было.
Аллегри уставился на карту, словно надеясь отыскать среди гор, рек и городов, среди Храма музыки и Поющей Пустыни свой инструмент. Вот горы Азернен-Золена, Обсерватория, Степь… Названия проплывали перед его взором как бессмысленный набор букв.
Без флейты бесполезно, подумал он с какой-то внезапной усталостью, больше умственной, нежели физической.
Когда она пропала? Могла ли она просто выпасть? Шанс на это был, пусть и ничтожный.
У одной из лошадей внизу вдруг странным образом свернулась шея; она упала и задрыгала ногами, разбрызгивая кровь из внезапно появившейся раны.