Жертву? Какую?..
Он оттянул воротник моей куртки и положил ладонь на затылок. Я вспомнил, что именно там был горящий треугольник, когда Винф взял с меня клятву полуострова Ойгир. Тогда шею саднило еще неделю. Что ж, если будет так же больно, ничего страшного. Бывало и похуже.
Несколько мгновений ничего не происходило, разве что чувствовал холод, где кожа была открыта, и тепло ладони ойгура — весьма жесткой, надо сказать.
Затем контуры невидимого треугольника стали наполняться огнем. Прямо как в тот раз, еще немного — и будет ожог. Но, против ожиданий, от ладони Винфа почти сразу повеяло прохладой, как будто по контурам провели кусочком льда. Еще через секунду он отнял руки.
— И это все? — спросил я.
Оглянулся: ойгур стоял позади меня на коленях, и держался за голову, как будто боялся, что она может укатиться. Я услышал шорох. Это девчонка метнулась к Винфу.
— Эм, Винф?
Он помотал головой.
— Ну вот, — сказал он, — восемнадцати лет жизни как не бывало. Тебе же восемнадцать, Лемт?
Я кивнул, не совсем понимая, к чему клонит ойгур.
— За клятву требовалась жизнь. Твоя жизнь, Лемт. А поскольку я освобождаю тебя от нее, я же и расплачиваюсь.
Если бы в песчаный замок кинули камнем, эффект был бы сходный. В счетный раз за этот день я задал себе вопрос, а зачем он это делает? Поведение ойгура не укладывалось в рамки. Вообще ни в какие. Если, конечно, он не сумасшедший.
Он встал и побрел к своей постели. Омо поддерживала его за локоть, как будто Винф был глубоким стариком.
— Все, спим, — сказал он, и, похоже, сразу заснул.
Омо накрыла его одеялом.
— Я не могу понять почему, но мне это не нравится, — сказала она шепотом, — это далеко не все. Зачем он снял с тебя клятву?
Весна пришла и в Степь. Проявлялось это в том, что мы чаще проваливались под снег — наст был уже не таким крепким. Да и в воздухе появилось что-то особенное. Оно словно разгоняло ту подозрительность, которая напала на меня в Исинграссе.
Для меня было удивительным, что запах весны одинаков и в Мэфе и в Степи, хотя, казалось бы, такое расстояние. Я даже и представить себе не мог, как отсюда добраться до дома.
— Ты знаешь, — сказала Омо, — я смотрела на тебя через обсидиан.
Винф шел впереди, так далеко, что казалось, будто он стремился убежать от нас.
— И что?
— Все, что мне говорили про тебя Старик и Анкем — правда. Меня, до сих пор удивляет, почему ты мне нравишься. Я должна тебя ненавидеть.
— Что они тебе наплели?
Она ускорила шаг. Я остановил ее.
Как только мы перестали идти, сразу стал слышен шум ветра. Только где-то вдали скрипел снег под ногами ойгура.
— Отпусти меня, — я увидел, что на лицо Омо снова наползает маска отчуждения. Та самая, которая так надоела мне за последний месяц.
Я как-то сразу забыл про песню нимм и вопросы, что мучили меня чуть ли не с самого начала путешествия. Что-то подсказывало мне, что снова вызвать ее на откровенность будет непросто. Если не невозможно.
Я убрал руку и постарался говорить чуть спокойней.
— Омо, расскажешь мне, что случилось тогда в Исинграссе?
Она помотала головой.
— Не могу.
— Если не скажешь, я не смогу помочь.
Вместо ответа она пошла вперед.
Боги, где мне взять столько терпения?
— Ну что ж, тогда будь что будет, — сказал я.
Я устал думать, что и как и почему. Будь что будет.
Парадоксальным образом возле реки было суше, чем в самой степи. Наверное, связано это было с тем, что в определенный момент ее берега стали подниматься. Сначала я думал, что так сложилось с течением времени, Однако когда мы подошли поближе, то увидели остатки кирпичной кладки. Кому-то в древние времена потребовалось огородить реку. Знать бы, зачем.
Я вдруг вспомнил о своих записях. Я не вел их, начиная с болот Мин-Мин, хотя когда-то поклялся себе, что сделаю все возможное, чтобы собрать материал для карты материка.
Интересно, можно ли чувствовать стыд перед бумажками.
Мы поднялись наверх. В некоторых местах сквозь кирпич и щебень проросли деревья. Корни у них были куда больше, чем крона.
Ветер здесь дул куда сильнее, чем внизу, хотя высота холма едва ли достигала трех метров. С другой стороны пролегала Аруни — снег на ее поверхности уже приобрел бледно-голубой оттенок, какой бывает за несколько дней до начала ледохода. Я бы не рискнул прогуляться по нему.
— Еще три часа ходу, и там будет мост, — сказал Винф. — Затем пару дней по дороге, и мы на месте.
— Где именно? — спросила Омо.
После нашего с ней последнего разговора она еще больше побледнела — посерела — хотя кто ее знает, с таким же лицом она однажды мучилась желудком, когда съела что-то не то в Исинграссе. Лучше не спрашивать.
— Возле Поющей пустыни живут отшельники. Нам туда.
Он, хмурясь, сидел на корточках возле небольшой кучки дров. Огонь никак не хотел загораться, а если все-таки удавалось его зажечь, он тут же гас.
В конце концов, дрова все-таки занялись. Мы сгрудились вокруг костра, спасаясь от сырости.
Я на секунду почувствовал себя так, как будто не было вовсе этого проклятого Исинграсса, Старика, Дома ожидания и Анкема. Как будто все как прежде.
А утром я проснулся один. Понял это еще до того, как открыл глаза — просто было что-то особенное в звуках ветра. Что-то звенящее.
Костер потух, оставив после себя черное пятно и запах мокрой золы. Вещи Омо лежали на своих местах, постель она убрала. Ее сумка с камнями была открыта; несколько самоцветов лежали на земле, чуть припорошенные снегом. По непонятной причине именно это обеспокоило меня. Она никогда так не обращалась со своими сокровищами.
Винф исчез, как будто его никогда и не было. Ни вещей, и даже вмятины на снегу в том месте, где он сегодня — сегодня? — спал. Не говоря уже об отпечатках ног.
Беспокойство нарастало. Еще вчера я бы обрадовался тому, что меня оставили в покое — я откуда-то знал, что они ушли не просто так, — но то, что Винф снял с меня клятву, запутывало окончательно. Так не должно было быть. Зачем он тогда говорил, куда надо идти? Может, он хотел, чтобы мы встретились возле Поющей пустыни?
Я закрыл глаза, надеясь снова уснуть, но сон не шел. Перевернулся на другой бок. Первым, на что упал мой взгляд, был обсидиан. Он лежал совсем рядом с моей постелью.
Омо никогда не расставалась со своими камнями, снова промелькнула мысль. И не разбрасывала их.
Края у осколка были острыми, порезаться проще простого. Что именно Омо видела через него? Мне ни разу в голову не пришла мысль попросить посмотреть.
Я подобрал его.
Сначала небо. Через обсидиановое стекло оно виделось насыщенно-синим, почти черным, горизонт слегка расплывался. Река оставалась такой же, только где-то ближе к горизонту мигала яркая точка. То, что я увидел потом, заставило меня вскочить — холм, на котором мы ночевали, оказался ничем иным, как общей могилой для нескольких десятков людей. Души, которых пас Степной Пес, частично происходили отсюда.
В остальном Степь напоминала ту, которую я увидел, когда мы с Омо заблудились в темноте. Те же псы и те же души, обычно невидимые.
Я порезался. Обсидиан упал в снег, вслед за ним — несколько капель крови. Мое беспокойство тревожило меня больше, чем боль в руке. Стало ясно, что сидеть спокойно я не смогу, тело требовало движения. Хоть какого-нибудь, желательно — не бессмысленного.
Взять вещи? Не взять? Подобрать обсидиан? Оставить его?
Омо, где ты, чтоб тебя… Винф не пропадет, в этом я был уверен, а вот где девчонка?
Нет. Девчонка бы тоже справилась. Но беспокойство, тем не менее, не исчезало. И что хуже всего, добавилось ощущение, что время на исходе. Я почти услышал, как кто-то произнес это, голосом, в котором было больше льда и металла, чем где бы то ни было на Агатхе.
Какой-то отголосок звука. Я прислушался, и сердце мое упало.
То, что я вначале принял за ее ответ, оказалось песней нимм. Внутри меня была пустота.
Но как же, я не перестал быть Атмагаром, Поющим сердцем, только оттого, что однажды чуть не поддался на их голоса. Ведь так?