Так называемые коренные народы утратили способность к самообеспечению за счет охоты и рыболовства.
После «дык не туда», или Дня, когда настал трындец, когда США перестали быть серьезным торговым партнером и мировой державой, а в особенности после внезапной атаки, которую Тегеран назвал «Киямой» (Воскресение, Судный день и Окончательный расчет, три дня, за которые Израиль был стерт со всех карт), Канада при виде триумфального шествия ислама, меньше чем за десятилетие подмявшего под себя Западную Европу, обратилась к Халифату, прося о торговом партнерстве и военной защите. У нее не оставалось выбора. Как не оставалось и теперь — она не могла противостоять массивной исламской иммиграции, навсегда изменившей канадские законы и культуру.
А теперь не останется выбора у Нуэво-Мексико, которому придется продать земли реконкисты… кому?
Ник переключил свой телефон на внешние камеры.
По обе стороны ПМПЗВА плыл пейзаж северно-центрального Нью-Мексико: пастбища, где не осталось ни травы, ни скота, пустые ранчо, заброшенные городки, заброшенные железные дороги, пустые шоссе. Если закрыть глаза на ущерб, нанесенный высоким прериям интенсивным скотоводством продолжительностью в сто с лишним лет и менее разрушительным колесно-гусеничным вандализмом современных армий на марше, эти места оставались девственно-чистыми, — такими их увидели первые белые пионеры двумя с чем-то столетиями ранее.
«Почему бы Всемирному Халифату не возжелать эту южную часть Северной Америки, даже если это будет нечто вроде новой, поспешной покупки Луизианы?» — спрашивал себя Ник.
Если говорить о колонизации, для бывших обитателей пустыни место было идеальным. Верхнее острие исламского ятагана-полумесяца врезалось в канадско-американскую границу на севере, а нижнее острие, направленное из Мексики, упиралось теперь в безденежные и беспомощные западные штаты вроде Колорадо. И сколько понадобится времени, чтобы два этих рога шариатского полумесяца сошлись?
Ник, конечно, задавал себе смысложизненные вопросы. «Волнует ли это меня? Ну, уйдет эта часть страны джихадистам — а мне-то какая разница? Все равно это больше не Америка. Разве мне не наплевать, если верблюжатники из Халифата вытеснят этих чертовых мексикашек и станут новыми неприятными соседями на юге? И более того — нашими новыми хозяевами, выкинув долбаных япошек, которые смотрят на нас свысока со своих сраных горных вершин. Мексиканцы — это сплошные наркотики и коррупция, японцы… японцев волнует только Япония. Какая мне разница, кто и чем тут будет заправлять — японский бюрократ или мусульманский? Мусульмане эффективнее мексиканцев и честнее японцев. „Евротел“, „Скай вижн“, „Аль-Джазира“ и Си-би-си уверяют, что жизнь зимми в Европе и Канаде — сплошной сахар. Если только хаджи оставят меня в покое и я смогу проводить дни и ночи с Дарой, — думал он, — то какая мне разница? Пусть их дурацкий флаг с полумесяцем-ятаганом развевается над прогнившим денверским Капитолием с его золотым куполом».
Ник снял противосолнечные очки, вытащил наушники, выключил телефон и снова откинул голову к сетке, чтобы проспать остальную часть пути до дома.
Место, где тот тип тогда сделал эту фигню, было тем, что осталось от магазина «Потрепанная обложка» в 2500-м квартале Колфакс-авеню. Улица эта начиналась у равнин на востоке Денвера и шла через самые поганые районы города до подножия Скалистых гор на западе города. «Плейбой» — один из первых эротических журналов, последний номер которого вышел больше двадцати лет назад, — как-то назвал ее «самой длинной и порочной улицей в Америке». Она и вправду была одной из самых длинных улиц в стране, но копы знали, что порок гнездится главным образом в ее восточной части, если порочность определяется числом винных магазинов, жалких забегаловок, проституток, сутенеров и по-настоящему плохих поэтов.
«Потрепанная обложка» была громадным независимым книжным магазином, пока бумажные книги не стали слишком дороги в издании, а население — слишком безграмотным. Раньше магазин находился на той же улице, близ молла на Черри-Крик, где находился кондоминиум Ника. Но в первом десятилетии нового века он передвинулся восточнее, оставшись на Колфаксе, и вслед за Лонгфелло предлагал «книги, одиночество, покой».