– Все верно, это здание имеет более широкую подземную часть. Вообще-то посторонним доступ сюда закрыт, но тебе можно, ведь ты со мной. — Тем временем мы подошли к двери в «Процедурную». — Так, стой, пришли. Теперь внимание! Пока мы будем здесь, никаких вопросов и никаких замечаний и вообще не издавай больше никаких звуков. Что бы ты ни увидел — держи рот на замке. Это важно! Усек?
Алекс кивнул, и мы вошли.
Да… Майк явно сделал уже все, что мог. На нашем «Железном Троне» сидел «Санта-Клаус», превратившийся в живой кусок мяса. Пока еще живой и даже немного разумный — подключенная к его телу аппаратура не давала руководителю наркоторговцев умереть или сойти с ума от болевого шока. Это считалось одним из самых удачных раскрытий последнего времени, причем дело-то опять было не наше, не по нашему профилю. Наркомания среди маленьких детей в элитарных школах наделала так много шума, что на уши поставили все федеральные службы. Первоначально кто-то решил, что зависимость внушается по информационным каналам через детские интерактивные игры, и к делу подключили нас. На первых порах мы (вернее — наша Служба) перехватывали сообщения наркодилеров и расшифровывали их коды. Потом как-то незаметно мы стали все больше и больше втягиваться в расследование, а когда наверху постановили, что лучше сосредоточить все следствие в одних независимых руках, дознание осталось только за нами. Именно мои ребята установили, что виноваты никакие не игры, а детские подарки, разносимые службой Санта-Клауса. Криминальная сеть оказалась намного шире и глубже, чем думали вначале. Синтезировались препараты не где-нибудь, а в Центральной Лаборатории Наркополиции — у них имелось все необходимое оборудование, да и каких-либо проблем с сырьем там тоже не испытывали. По вполне понятным причинам очень долгое время найти производство не удавалось, а когда еще и выяснилось, что среди пострадавших значатся дети высших чинов, было приказано открытый процесс не устраивать. Дело засекретили для прессы, а по СМИ объявили, что виновные, дабы избежать ареста и наказания, покончили коллективным самоубийством. Их даже похоронили в закрытых гробах. Но действительность была несколько иной. На самом деле бандитов доставили в отдел «G» — в мой отдел, где ими плотно занялись мои специалисты, вытягивая новые контакты, адреса и номера счетов — всю ту информацию, что еще могла пригодиться в дальнейшей работе. Как только информационный источник иссякал, его ликвидировали. На тот день у нас сохранялся только один, самый главный «Санта-Клаус», да и тот, судя по виду, недолго задержится на этом свете. Последнее, что он выдал путного — это очередной банковский счет с паролем, где хранилась очень крупная сумма.
23. Алекс
Он и она молча жевали, некоторое время не глядя друг на друга и никак не реагируя на происходящее вокруг. Через окна можно было видеть, как предприимчиво двигаются люди на Невском проспекте, как они спешат, как они озабочены, а время от времени и озадачены. Свободных мест в кафе оказалось мало, а посетители выглядели такими молодыми, такими красивыми. Близился обеденный перерыв, народу прибавлялось, и свободных мест становилось все меньше и меньше.
— Слушай, а что у тебя было в школе по литературе? — наконец, спросила она Алекса.
— Не хочу вспоминать школу — рановато вроде бы сочинять мемуары. А зачем тебе?
— Для общего развития, как ты любишь выражаться. Просто так. Жизнь дана для того, чтобы идти по ней улыбаясь, любить и быть любимыми — похоже, эту «мудрость» знают все с момента осознания себя как личности. А ты давай, рассказывай, я слушаю.
— Чего рассказывать-то? Понимаешь, этот предмет я просто не переносил, особенно меня доставали письменные задания — школьные сочинения. Литературу у нас вела директриса, и вела скучно, тоскливо и занудно до крайности. Мы все ее жутко боялись. Объяснения ее были неинтересны, унылы и монотонны — всякие там темы лишних людей, лучи света в темных царствах и прочие светлые образы униженных и оскорбленных. Один только Федормихалыч чего стоил! Однажды я попытался написать сочинение, не помню, уж, по какой конкретной теме и про что именно, но не тем самым казенным и «литературным» стилем, что проповедовал учебник, а живым разговорным языком. Получил, естественно, «два». За содержание. Как мне позже объяснила учительница, — «ты не подружке письмо пишешь, а сочинение по литературе!» Короче — литературу я тогда терпеть не мог, ненавидел всей душой и имел твердую устоявшуюся тройку. Только написав выпускное на «пять» (одному Богу известно, каких усилий это мне стоило!) я заимел в аттестате четверку. Если бы тогда мне кто-нибудь сказал, что я буду для собственного удовольствия писать различные истории, я бы рассмеялся и послал шутника далеко и надолго. В ту пору сама эта идея показалась бы мне жутко нелепой и просто дурацкой.
— У меня такая же ерунда была с музыкальной школой — всем сердцем ее ненавидела, заканчивала из-под палки, чтобы только от меня отстали и потом больше никогда не возвращаться к музыке. А уже в более сознательном возрасте с удовольствием играла на электрогитаре, и очень жаль, что сейчас заниматься всем тем, что приносит радость и удовольствие, катастрофически нет времени.
— Время... время... — Алекс задумался. — Самый ценный ресурс, а вот именно его-то и не хватает!
— Факт. Но в моей философии жизни его точно должно не хватать, ибо если мне недостает времени даже на то, чтобы как следует отоспаться и посмотреть какой-нить фильм, значит, я упускаю что-то очень-очень важное и даже не замечаю этого...
— Ужас какой! — засмеялся Алекс. — Слушай, не надо об этом! Но ты обещала что-то сделать для меня, если я расскажу свою «кухню».
— Ну? И что ты от меня теперь хочешь? — спросила она.
— Знаешь, вот я давно хотел тебя спросить. Можно сейчас?
— Можно, — засмеялась она в ответ, — спрашивай.
— Вот ты видишь всех насквозь, читаешь мысли и вполне хорошо можешь давать советы.
— Тебе нужен мой совет? С каких это пор? — она удивленно раскрыла свои огромные эльфийские глазюки. — Зачем?
— Скорее рекомендация, — уточнил Алекс. — У меня в последнее время как-то плохо с общением: друзей и хороших знакомых мало катастрофически, и с каждым годом круг общения сужается. За последние два года я похоронил трех близких друзей… И вот еще что. Я перестал ощущать себя интересным человеком. Детско-юношеские увлеченности прошли и обернулись банальным досугом. Что я сейчас делаю? Иду в бар, на выставку, на концерт, посмотрю фильм, почитаю книжку... И это все. Все! Ничего своего, ничего оригинального! Все чаще понимаю, что в беседе я не в состоянии рассказать ничего увлекательного. Что моя речь — это комплект штампов и давно сформировавшихся мнений. Мне самому давно уже неинтересно то, что я говорю. Мертвые примитивные фразы. Короткие тупые мысли. Как пни в парке. Я разучился быть живым. Я зануден до крайности, меня напрягает нормальное общение. К давним знакомым это не относится, все-таки за время проведенное вместе формируются устоявшиеся темы. Но раньше-то я прекрасно знакомился с новыми людьми! Почему же у меня теперь ничего не получается? Мне превосходно удается находиться где-то на периферии, но чтобы меня воспринимали всерьез — это импоссибл… Но ведь прежде-то я все это умел! Раньше все было легко и хорошо! Куда все делось? Может, я чего-то не понимаю?
— Да что уж тут понимать… У меня — примерно то же самое. А у тебя… Тебя же можно отнести к самой распространенной категории людей. Раздражают тебя только самые гнусные и неприятные вещи, а из типовых проблем ты драму никогда не делаешь. Ко всяким неприятностям умеешь поворачиваться спиной, достаточно легко забыть о них, отправляя воспоминания в архив. Что еще? Ты довольно хорошо умеешь оценивать обстановку и окружающих тебя личностей, у тебя действительно имеется определенный дар понимания, и тебе не составит особого труда объективно определить характер кого-то другого. Вообще — из тебя мог выйти неплохой психолог, поверь мне, но тебе для такой работы не хватило бы терпения, выдержки и энергии. Да, у тебя есть еще одно положительное качество — ты не разрешаешь себе принимать на веру чужое мнение о ком-то другом, и ты предпочитаешь убедиться сам, каков тот человек, которого ты оцениваешь. Ну а если поймешь, что ошибся, то никогда потом не боишься в этом признаться.