И в этом немом признании не было ни капли театра. Это был холодный, расчётливый шаг, как когда воин прячет меч, чтобы дойти до вражеской цитадели с маской гостя. Сейчас её терзания имели тысячи оттенков. С одной стороны – стыд. Так как ей предстояло полностью предать идеал, ступить на ту землю, куда не ступала благородная нога. С другой – необходимость. Знание, которое даёт Кирилл – это ключ к тому, чтобы перестать быть товаром. И наконец – животный страх. Страх быть выброшенной, перепроданной, уничтоженной. Гордыня и страх шли по спирали, и каждый новый импульс обучения у него за штурвалом делал их противоречие острее.
Она вспоминала моменты своего детства – уроки этикета, тонкий аромат библиотеки дома, голос матери, который учил измерять слово и жест. И понимала, что чтобы теперь сделать то, что ей предлагали обстоятельства, ей самой придётся перевернуть эти уроки. Придётся надеть маску, научиться демонстрировать улыбку так же искусно, как мать накладывала шелк на плечи. Она знала цену обмана. Также она знала и цену его результата.
И вот, в ночной тишине каюты, над её грудью застыло тяжёлое решение. Оно не родилось вдруг – оно формировалось как намерение. Сначала подыгрывать, затем подсказать, потом – намекнуть, и только в конце – подать ёмкий сигнал, откуда течёт её ценность. Не так, чтобы унизиться. Не так, как рабыня. А как партнёр, что умеет торговаться.
Она продумывала шаги, и в уме выглядело всё почти театрально точно. Первое – доказать свою полезность без шантажа. Показать, что она – не только обуза, но и актив, который даёт преимущество. Быть полезной – это сократить оправдания для продажи. Она начала с малого. Молча чинила панели… Прятала в карман схемы, которые могла вытащить из архивов станции… И даже однажды незаметно подчинила одного ремонтного дроида так, чтобы тот работал тише – и Кирилл это отметил. Маленький жест, который не просил благодарности, но оставлял след своеобразного уважения…
Второе – аккуратное раскрытие знаний. Демонстрировать не все, но столько, чтобы он понял ценность её опыта. Она говорила о тонкостях энергетических узлов, вспоминала, как однажды в гаванях Великого дома Рилатан выравнивали фазу, и бросала слова, которые звучали незадачливо, но вели за собой нити:
“В моей семье знают один или два старых приема с резонансом линз… Это редкость, и её следует хранить.”
Слова были как семена – маленькие и терпкие. Но они должны были быть посеяны, чтобы взошли нужные ей ростки сомнений в его разуме.
Третье – работа с телом и голосом. Она не представляла себе низкого трюка ночного соблазна в грубой сцене… Её оружие было нюансом. Легкий наклон, когда выбираешь инструмент. Тихая поправка одежды в нужных местах. Случайное касание его запястья при передаче инструмента. Неуклонно внимательный взгляд в нужный момент – не больше. Она знала, что увлечь этого парня даже таким образом – это не акт безумства, а настоящий искусственный инструмент, которую надо сыграть точно, по нотам. И это сродни дипломатии. Каждый взмах ресниц – это слово в её дискурсе.
Но у неё было и моральное сопротивление. Её предубеждение против “дикаря” – не просто снобизм. Это память о том, как эльфы смотрели вниз на тех, кто не читал сроки жизни древа и не знал резонанса кристаллов. Этот человек был груб, иногда вульгарен, пахал мир как чернозём, ругал и смеялся. Как же теперь она, представительница одной из младших семей Рилатан, станет играть роль легкодоступной спутницы? Это был внутренний плен против самоуважения.
Она сочиняла компромиссы. Не сдавать себя полностью, а продавать лишь кусочки, словно пережёванную пищу. Она разрешала себе мелкие шаги притяжения, но при этом вела фальшь как инструмент, а не как душу. Она была актрисой в спектакле выживания. Всё, что она излучала, было надуманным светом, защитной оболочкой, и в ту же минуту – научным расчётом.
Ночь за ночью Сейрион тренировала эту маску. Она училась улыбаться так, чтобы не растерять достоинство. Говорить с тоном, который звучал доверительно, не позволяя стать мягкой. Её сердце дрожало от каждой лестной фразы, от каждого взгляда, который мог значить слишком много. Но она знала, как настраивать боль. Сжимать её в кулаке, отводить глаза, прятать дрожь.
Параллельно рос и другой план – план бдительности. Соблазнение и ближний контакт – лишь первый акт. Второй – аккуратное выведывание того, чего именно он боится? Что он ценит? Какие у него тайны и возможности, про которые она не знает? Она училась читать спады в его голосе, замечать, когда он защитно стискивает губы, или когда пальцы его слегка дрожат перед принятием решения. Её прежние уроки дома учили отличать правду от шума по малейшему изменению дыхания.