— Ну, как знаешь, — наконец, сдалась я и, откинув покрывало, забралась на постель. — Ложись, где хочешь и когда хочешь.
— Не дуйся, — садясь рядом со мной, сказал Быстров. — Я прекрасно высыпаюсь сидя и даже стоя, так что не надо нам из-за этого ссориться.
За окном было еще темно. В комнате горел тусклый свет: почему-то перегорела одна из лампочек, а вторая, хоть и старалась изо всех сил, все равно была недостаточно яркой. По лицу парня скользили тени, его губы чуть-чуть улыбались, а глаза смотрели на меня так заботливо, что мне совсем расхотелось на него обижаться. Сейчас я видела перед собой того самого доброго и благородного спасателя, с которым недавно познакомилась, агрессии или раздражительности в нем не было ни грамма, сплошное участие. Мне захотелось коснуться его всклоченных волос, что я и сделала, не задумываясь о том, как это выглядит с точки зрения правил приличия. Белокурые прядки были мягкие, как у младенца. Я осторожно провела кончиками пальцев по его лбу, убирая нависшую на глаза челку. Валя не шевелился, внимательно глядя на меня, он не убирал мою руку и не произносил ни слова. Он просто смотрел мне в глаза так, будто хотел узнать, что твориться в моей голове.
— Не надо стричься, — сделала я вывод. — У тебя такая интересная прическа. И тебе она очень идет.
Парень улыбнулся и проговорил иронично:
— Ее название — «Взрыв на макаронной фабрике». Если хочешь, посоветую парикмахера, который делает такие уникальные стрижки.
— Кто же? — в тон ему отозвалась я.
— Моя любимая бабушка. Я засмеялась, представив деятельную тетю Таню с ножницами в руках.
— Что ж, у нее талант, — шутливо произнесла я и повалилась на подушку, натянув до подбородка одеяло. — Ты точно с Лари погуляешь?
— Точно.
— Значит, я могу спать?
— Можешь.
— И дверь потом запрешь? Ключи в прихожей на гвоздике.
— Я знаю.
— Валя…
— Спи.
— Ну, ладно.
Мне и, вправду, не терпелось отправиться в объятья Морфея. Голова немного кружилась от бессонной ночи и от шампанского, хотелось отключиться от всего, забыв на какое-то время о проблемах, преследовавших меня все эти дни. Вскоре мой разум принялся осваивать пространство прекрасных, не имеющих ничего общего с действительностью, сновидений. Мне снилось лето…
Очнулась я, когда наступило время обеда, о котором известил меня друг. Он приготовил глазунью и, усевшись напротив меня за столом, наблюдал, как я ее поглощаю. Сам же кулинар отказался от употребления собственного произведения, сказав, что уже поел. Потом мы сходили с ним в отделение милиции, где я написала заявление, рассказав дежурному милиционеру о случившемся со мной происшествии. Он обещал помочь, чем очень меня порадовал.
В шесть часов вечера Валентин засобирался на работу, перед которой ему еще нужно было заскочить домой. Он взял с меня обещание попросить выйти гулять с собакой соседку, или хотя бы вызвать к себе Веру, но никак не заниматься этим самой. Я кивнула, провожая его до двери.
— Переночуй у подруги, если получится, — попросил парень, грустно глядя на меня.
— Хорошо.
— И будь осторожней.
— Ладно.
— И…
Я закрыла ему рот ладонью, на лице моем играла улыбка, а глаза весело блестели. Мне нравилось, что он за меня так волнуется.
— Пока, Валечка, — сказала я мягко. — Со мной все будет в порядке. Честно.
— Я тебе позвоню сегодня. А завтра утром приду, как только смена закончится, — серьезно проговорил собеседник.
— Договорились.
Он ушел, а я отправилась к письменному столу, намериваясь немного поучить билеты. Об инциденте с Кривошеиным я решила пока не вспоминать, авось, затрется как-нибудь. Ну, а если нет, тогда придется обращаться в деканат с просьбой замены преподавателя для пересдачи экзамена. Как мне было известно, такое в нашем вузе уже практиковалось и не раз.
Внезапный звонок в дверь привел меня в некоторое замешательство. Кто бы это мог быть? Неужели Валентин что-то забыл? Я медленно подошла к двери и тихо спросила:
— Кто?
— Это мы, Катюша, — раздался папин голос. — Открывай.
Хорошо еще, что я успела вынести мусор с осколками посуды и бутылок, потому что мама, как только переступила порог, сурово заявила:
— Я думаю: ты от нас что-то скрываешь.
Лучше бы она так не думала… Если мамочка начинала думать, то, в конечном итоге, она переходила в фазу «придумывания», а потом случалась паника и, как следствие, сердечный приступ, запиваемый горстью сильнодействующих лекарств.