— Зайди-ка ко мне, — окинув меня внимательным взглядом из-под немного сдвинутых серых бровей сказал «зав кафедры». — Я хочу с тобой кое-что обсудить.
Сердце замерло, а по лицу растеклась бледность, кажется, старания Кривошеина увенчались успехом, иначе, зачем меня пригласили «на ковер».
Предчувствия оказались справедливыми: первый вопрос, который задал мне Батов, усаживаясь за свой темно-коричневый полированный стол, касался именно доцента.
— Катюша, по университету ходят слухи, что ты непристойно ведешь себя с некоторыми преподавателями, — я сглотнула, нервно передернув плечами и еще сильнее сжав несчастные книжки. — Что ты можешь на это сказать? — не сводя с меня строгих синих глаз, осведомился собеседник.
— Тот, кто распускает эти слухи, — пробормотала я тихо, — сам ведет себя, крайне, не прилично с некоторыми студентками, которых приглашает домой для пересдачи экзамена.
Лохматые брови старого профессора едва заметно поднялись, отчего горизонтальные морщинки стали глубже.
— Ты понимаешь, что это обвинение? — наконец, проговорил он.
— Вы задали вопрос, я дала ответ, — стараясь сдержать подступившие к горлу слезы, сказала я. Хотелось плакать от обиды и боли. Мало неприятностей дома, так еще и в «Медухе» наезжают не за что, не про что.
— Катерина, Герман Павлович, написал на тебя докладную, в которой говориться о том, что ты к нему приставала, — чеканя каждое слово, сообщил «зав кафедры» тоном судьи.
У меня началась истерика. Я выронила на пол книги и, утирая руками слезы, остановить поток которых больше не могла, принялась нервно смеяться, не в силах успокоиться. Владислав Федорович удивленно смотрел на то, как я закатывала штанины черных брюк. Он уже готов был возмутиться моим странным поведением, как вдруг осекся. Его лицо вытянулось, а глаза хмуро уставились на фиолетовые синяки, украшавшие мои колени.
— Что это значит? — спросил Батов строго.
— Результат приставаний, правда, не моих к нему, а его — ко мне, — я понемногу приходила в себя.
— Почему же ты не заявила в милицию?
— А как я докажу, что меня хотели изнасиловать? Он же уважаемый человек, а я — обычная студентка. К тому же из-за этого скандала меня могли выгнать из института.
— Катя, но ведь данный вопрос нельзя оставлять без внимания. Нужно проводить расследование, — он меня явно не понимал и, уж точно, не одобрял.
— Я хочу сдать сессию, а не оказаться в списке отчисленных, — честно призналась я, возвращая брюки в прежнее состояние. — Все, что мне надо — это сдать экзамен кому-нибудь другому, вместо Кривошеина.
Собеседник задумался. В таком состоянии он пробыл минут пять, потом произнес:
— Хорошо, я попробую сам разобраться в сложившейся ситуации, меня давно смущают странные отношения Германа Павловича с его студентками, которые время от времени заканчиваются вот такими бумажками, — он повертел в руке белый листок, заполненный мелким почерком доцента. — Иди, повторяй лекции, у нас скоро экзамен.
Я не стала возражать, быстро выскочив за дверь. Оказавшись в коридоре, я перевела дыхание. Неужели наш старый добрый профессор поверил мне, а не преподавателю? Хотя с какой стати ему сомневаться в моих словах? Я же говорила правду. Вскоре на горизонте появилась Вера. Она почему-то пришла на целый час раньше, чем очень обрадовала меня.
— Я так и знала, что ты здесь! — весело воскликнула подруга, подойдя ближе. — Как твои дела? Ничего за ночь не случилось? — она уперлась взглядом в мою заклеенную пластырем руку.
— Так, пара боевых шрамов в борьбе за право не быть изнасилованной в шесть часов утра рядом с собственным домом, — вяло улыбаясь, ответила я.
— А глаза у тебя из-за этого мокрые? — хмуро поинтересовалась собеседница, изучая мое осунувшееся от переживаний лицо.
— Да. Правда, щекотливый разговор с «зав кафедрой», меня тоже немного расстроил, но зато теперь Батов знает и мою версию случившегося в доме Кривошеина, инцидента.
— Ох, Катюха, что с тобой происходит последнее время? — вздохнув, пробормотала Вера. — Сразу после института я поеду к Димке, соберу вещи и отправлюсь к тебе.
— Спасибо, Верунчик, — растроганно пролепетала я, утирая слезы, вновь накатившие на глаза. — Ты мой самый лучший друг.
— Не сомневаюсь, — она улыбнулась. — Ну, а теперь давай рассказывай о своих злоключениях, дорогая.
Я поведала ей все, не упустив ни одной мельчайшей детали. Слава Богу, время нам это позволяло. Подруга внимательно слушала, изредка охая, особенно, когда я говорила ей об ударе ножом и об укусе собаки. Кровавые подробности заставляли ее морщиться, зато поведение моего героического пса привело Верку в настоящий восторг. Узнав о Каменском и его синих Жигулях, она задумалась.