— Блядь, где она?? Что с ней? Как ты узнала?
— Тайлер, успокойся. Она цела… от госпитализации отказывается. Подробности дадут позже.
— Она тебе позвонила? С какого номера? Дай трубку!
— Нет, полиция связалась со мной. Мы же её работодатели и они обязаны были оповестить… Я тоже не смогла дозвониться до неё.
— Блядь! — Мозг сходит с ума от адреналина в крови, запредельный уровень тестостерона требует разнести череп Сидмана прямо сейчас.
— Где он? Где эта тварь?
— Ищем, — Мексиканец появляется в дверях. — Полиция тоже разбросала ориентировки.
— Самолет, Маркус! Мне нужен самолет! Ищите, где угодно, я должен быть в Майами уже сегодня, набери Стромса — заплачу ему любые бабки!
— Тайлер, успокойся, — Как они меня бесят с этим успокойся! Сейчас разнесу к херам всё здание! — Уже все найдено, но аэропорт даст вылет только через три часа. Нет окон раньше этого времени, вообще никак, власти не смогли помочь.
— Охрану к ней приставить. По максимуму!
— Уже, наши люди выехали с Майами в Корал.
— Сука! Я убью его!
Хрен знает, как я дождался вылета. Вообще плохо помню, как добрались до аэропорта.
Мой техасский друг, любезно согласившийся вылететь в Майами днем раньше, пытался успокоить меня своими излюбленными методами. «Кокс — всему голова» — кредо этого мажора, именно по этой причине я терпеть не могу селебрити-тусовки.
Когда в моих руках оказалась копия протокола, почувствовал привкус стали на языке. Хер знает, может это был выброс трупного яда от моей гниющей натуры.
Я тихо охуевал, зачитывая заявление, которое Саша оставила в полиции. С каждым словом всё больше хотелось перерезать себе глотку.
Сука, я ненавидел себя. Ненавидел на столько, что хотелось всадить нож в грудину.
Ненавидел за все дерьмо, которое притащил в жизнь этой девочки.
Ненавидел за тупую гордость, за потерянное время. За то, что не был рядом, когда она нуждалась в этом больше всего.
Когда глаза зацепились за имя Кимберли, я почти потянулся за стволом — рука дернулась всадить себе пулю, потому что свою девочку спасал не я. В том сраном доме был кто угодно, только не я.
Я не знал, как смотреть ей в глаза. Я дал обещание и впервые не выполнил его. Я так налажал, что даже не надеялся на прощение. Сейчас я больше всего хотел, чтобы она осталась в безопасности до конца своих дней. И неважно, буду я в этих дня или нет — лишь бы Саша была счастлива.
Я испытывал такое отвращение к себе, что не было возможности отыскать хотя бы один аргумент для того, чтобы оставаться её мужчиной дальше.
Я — эгоистичный подонок, и мне нет оправданий. Я не заслуживаю её.
Участь моя — гореть в адском пекле своей собственной гордости.
— Она в отеле, вместе с Кимберли Доунс, — Голос Сюзан долетел эхом до опрокинутого сознания.
Смутно помню посадку, но очень хорошо помню, как гнал машину до Корала.
Желание видеть её и вырвать себе сердце глушили одновременно, сложно понять, чего мне хотелось больше.
Когда я добрался до отеля — отвращение к себе возросло.
Когда я ворвался в номер — желание убить Билла встало на первый план: синяки на кукольном личике запустили карусель диких ядовитых эмоций, отрава потекла по жилам. Я ненавидел себя до черноты в глазах.
А когда она сорвалась в мои объятия и доверчиво прижалась к груди — осознал окончательно: я недостоин этой девочки. После всего дерьма, она смогла найти силы приблизиться и всё ещё искать защиты.
Прижимал к себе и не мог выдавить ни слова. Яд заполнял каждую клетку моего тела, отвращение разъедало душу. Держал её в руках и мысленно кромсал своё сердце.
В голове — пустой лист, не считая лишь одной мысли, которая курсировала без остановки — я должен был увидеть Сидмана в гробу, и неважно, что мне за это будет.
Глава 74
Вливаю третий стакан горького пойла, но легче не становится.
В десятый раз прокручиваю слова врача и глушу адские порывы: сотрясение, переломов нет, ушибы. Они звучат на повторе и заставляют действовать, не откладывая.
Сотрясение, синяки и ссадины… на кукольном личике. Как я могу простить себе такое?
Вливаю четвертый стакан — горечь обжигает глотку, а желание вынести себе мозг только крепчает. Я хочу видеть свою собственную кровь на той дальней стене.
Долбанный джаз делает мое пребывание в пустом баре многообещающим — давно я не искал утешения в алкоголе.