Я бросил последний взгляд на суетливый порт и решительно зашагал в сторону главной городской площади.
Грин-Таун не просто жил, он пульсировал. Это был город выцветшего пастельного бетона и ржавого железа, зажатый между изумрудными джунглями и лазурью моря. В воздухе висело марево, в котором смешивались запахи йода, паленой резины и дешевого колониального парфюма. Узкие улочки, заставленные обшарпанными столиками кафе, напоминали лабиринт, где за каждым углом гремела музыка: то ли резкий рок на кассетах, то ли тягучие ритмы южных гитар.
Солнце нещадно палило затылок, и я, сам того не замечая, свернул в тень одного из переулков. Ноги сами вынесли меня к заведению, чья вывеска «Синий кит» сиротливо покачивалась на одной петле. Внутри было прохладно, пахло старым деревом и кислым хмелем.
— Эй, парень! Не стой в дверях, загораживаешь свет единственному приличному человеку в этом гадюшнике!
Голос доносился из самого темного угла. Там, за заваленным кружками столом, расположился старик в темно-синем плаще, который видел, кажется, еще времена сотворения мира. Ткань была засалена и потерта, но под ней угадывались широкие плечи. Дед выглядел как ожившая легенда, изрядно подпорченная выпивкой. Его глаза, окруженные сетью глубоких морщин, светились неестественной ясностью — в этом взгляде читалась такая тяжесть пройденных дорог, что мне на секунду стало не по себе.
— Присаживайся, — он хлопнул ладонью по соседнему стулу и придвинул ко мне пузатую бутылку без этикетки. — Горло промой. Жара сегодня такая, что даже у рыб чешуя плавится.
— Спасибо, но мне еще нет восемнадцати, — я вежливо отодвинул бутылку, стараясь не морщиться от резкого спиртного амбре. — Алкоголь вредит бегу, а мне сегодня еще в гору подниматься.
Дед замер, а потом разразился хриплым, дребезжащим смехом, от которого зазвенели стаканы на стойке.
— Спортсмен, значит? Чистая душа! — он подался вперед, рассматривая меня с тем самым вниманием, с каким мясник осматривает хорошую тушу. — Малыш, ты откуда будешь такой крепыш? Для городского ты слишком... жилистый. Словно тебя из каната сплели.
— Я из рыбацкой деревни Го-Мартшта, что на юге Лимонного моря-озера, — ответил я, невольно расправляя плечи. Упоминание дома вызвало укол легкой тоски, но я заставил себя улыбнуться.
Старик замер. Его рука, тянувшаяся к стакану, на мгновение застыла в воздухе. Он удивленно вскинул седые брови, и в глубине его зрачков промелькнуло что-то, чего я не смог разгадать.
— Го-Мартшта... — протянул он, словно пробуя название на вкус. — Слышал я о таком местечке. Говорят, там в водах водятся Бурые Карпы-людоеды. Твари размером с лодку, которые закусывают рыбаками вместо наживки. Если ты вырос там и до сих пор при всех конечностях, ты, должно быть, не слабак!
Он снова зашелся в хохоте, хлопая себя по колену, а я лишь молча сжал в кармане стальной шарик. Дед был пьян в стельку, но почему-то у меня возникло стойкое ощущение, что он видит меня насквозь — вместе с моими тренировками, шрамами и тем самым шариком, который я никогда не переставал крутить.
— Да, дедуля, а ты, я гляжу, много знаешь, — я невольно оживился.
В моей деревне старики обычно знали только два состояния моря и три способа засолки рыбы, а этот экземпляр явно плавал в водах поглубже.
— Конечно, малыш, я на своей шкуре и не такого успел навидаться, — прохрипел он, залпом опрокидывая в себя целый стакан какой-то мутной темно-зеленой жижи. Выглядело это так, будто он пьет болотную воду, настоянную на порохе. Вытерев рот рукавом засаленного плаща, он вдруг резко перестал смеяться.
— Слушай, ты ведь в Правительственную Академию собрался? — серьезно, без тени былого хмеля, спросил дедушка. Его взгляд на мгновение стал острым, как гарпун.
Я задумчиво посмотрел на него, пытаясь понять, где прокололся. Мой вид — пыльные штаны, холщовый мешок и загар деревенского простака — ну никак не вязался с образом элитного курсанта.
— Да... А как вы догадались?
— Эх, парень, — он снова расслабился, — сейчас сезон поступления. Через наш город каждый день идет целая толпа таких наивных дурачков, как ты. Глаза горят, в карманах ветер, а в головах — сказки о великих свершениях.
Я уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но дед внезапно подался вперед и положил правую руку мне на плечо. Ладонь была тяжелой и горячей, словно раскаленный камень. В ту же секунду я почувствовал странное покалывание, пробежавшее от плеча до самых пяток.